Я пожимаю плечами.

— Я не то, чтобыпротив. Наверное, просто никогда об этом не задумывалась.

Он улыбается и ведёт меня к дивану у окон, где уже стоят два бокала красного вина.

Я набрасываюсь на свой, осознавая, насколько голодна и обезвожена. По дороге из Канады мы заезжали на устричную ферму под Беллингемом, но при всей моей любви к моллюскам они никогда не насыщают меня надолго.

— Я думал заказать итальянскую кухню на ужин. — Он падает на диван рядом со мной. — Как ты относишься к феттучини Альфредо?

— В данный момент? Со всей страстью.

Я пробую вино. Оно божественное — мальбек, мой второй любимый сорт после каберне.

— Отлично. — Майкл достаёт телефон и уверенно диктует заказ в ресторан, меню которого явно знает наизусть. Потом кладёт телефон на столик, закидывает мускулистую руку на спинку дивана и поворачивается ко мне с бокалом в руке. — Итак...

— Итак.

— Мы живём вместе.

Я кручу бокал. — Живём. И это безумие.

— Это полнейшее, крышесносное безумие, — говорит он. — И мне это нравится.

Я замолкаю. Под его пристальным взглядом вдруг чувствую застенчивость, будто язык завязывается узлом.

Я никогда не встречала мужчину, в котором столь необузданный интеллект сочетался бы с жадной тягой к жизни. А обнаружить всё это затаким лицом… это почти несправедливо. И к каждому мужчине, который никогда не сможет дотянуться до стандарта, который Майкл Дрейк в одиночку задал, и ко мне самой.

Теперь, когда я его встретила, я не могу представить, как соглашусь на меньшее.

Все мои глупые университетские бойфренды меркнут и теряют значение. Ни один из них, понимаю я, на самом деле ничего не значил. Они были лишь репетицией.

Я поднимаю бокал. — Давай выпьем.

— За что?

Я смотрю на него из-под ресниц.

— За сегодняшний день.

Он смеётся. — Да. Конечно. А за что же ещё?

Наши бокалы звякают. Следующие полчаса мы постепенно сближаемся, дразня друг друга мимолётными прикосновениями и оживлённой беседой. Когда привозят еду, мы отстраняемся, и с жадностью съедаем пасту, лишь затем, чтобы продолжить разговор.

Когда становится поздно, Майкл гасит свет, позволяя тусклому оранжевому сиянию гавани заливать комнату. Он возвращается к дивану, и я говорю: — Сними рубашку.

Огни снаружи подсвечивают его силуэт, но я всё равно различаю улыбку.

— Что? Зачем? Ты что, пытаешься воспользоваться мной?

— Нет. Ну… да. В перспективе. Но сейчас я просто хочу на тебя посмотреть.

Его улыбка становится шире. Он стягивает чёрную футболку с V-образным вырезом и бросает её на пол. Господи, он великолепен. Я как раз пытаюсь разозлиться из-за этого, когда он опускается на диван и подкрадывается ко мне на руках и коленях.

Я едва успеваю поставить бокал на журнальный столик, прежде чем он мягко прижимает меня к коже дивана и раздвигает мои колени бёдрами.

Пульс взмывает. Он повсюду — живое произведение искусства из мышц и кожи, пропитанное диким, грозовым запахом леса. Он подходит так близко, что его волосы касаются моего лба, пока он смотрит мне в глаза.

— Привет, — шепчет он.

— Привет, — шепчу я в ответ.

Когда он не двигается, я прочищаю горло.

— Не то, чтобы я жалуюсь, но с этого ракурса я вообще не вижу твой пресс. А это вроде как было главной целью.

Он смеётся, низко и томно. Оранжевый свет ласкает его лицо и зажигает два тлеющих уголька в зрачках.

— Я встану через три минуты.

Я обвиваю его спину руками, сминая твёрдые мышцы.

— Три? Слишком уж конкретно.

Он хватает телефон со столика.

— Сейчас 23:10. А значит, через минуту твоя жизнь должна измениться. Если ты всё ещё этого хочешь.

У меня замирает дыхание. Я думаю о самолёте, который должен был унести меня прочь, уже выруливающем на взлётную полосу — рёв двигателей, приглушённый свет в салоне перед прыжком в небо.

Я предпочитаю быть прижатой к этому дивану.

— Хочу, — выдыхаю я. — Очень хочу.

Его пальцы скользят по моей шее и ласкают раковину уха. Я тяжело дышу. Кажется невозможным, что такие невинные прикосновения могут действовать так сильно, но я буквально таю, ною от его близости.

— Тогда я постараюсь, — говорит он.

На экране загорается 23:11. Где-то к юго-востоку от нас самолёт взмывает в стратосферу, унося с собой и мой пульс. Майкл швыряет телефон на пол. Ни один из нас не проверяет, цел ли он.

После самого долгого и голодного мгновения в жизни он меня целует.

Хотя слово «поцелуй» этому не подходит. Энергия трещит и искрит, пугающе сильная, и всё, что Майкл делает со мной, он делает всем телом.

Он целует меня так, будто умирает с голоду — жадно, исследуя, присваивая. Мне это нравится. Я хочу воздвигнуть алтарь этому чувству. Я поднимаюсь навстречу требованиям его рта, смакуя губы, которые словно переписывают меня на молекулярном уровне.

Жадную силу поцелуя Майкл сочетает с самыми нежными прикосновениями. Его пальцы скользят по тем местам, на которые большинство мужчин даже не обращают внимания — по чувствительному изгибу тазовой кости, по хрупкой ложбинке локтя. Он прикасается ко мне с благоговением, и при этом поцелуй остаётся диким, яростным слиянием ищущих губ.

Он человек контрастов даже в этом. И это сочетание жёсткого и мягкого, яростного и нежного, делает со мной нечто неописуемое.

Я парю. Я лечу. Я рассыпаюсь на части каким-то незапланированным образом и мчусь навстречу этому сгоранию, пока не остаюсь лишь пеплом.

Когда он, наконец, отстраняется, он спрашивает: — Ну как? Достаточно?

Я почти бросаю какую-нибудь шутку, но не хочу приуменьшать тот факт, что я больше не тот человек, которым была три минуты назад.

— Это было сногсшибательно. Кажется, мой мозг валяется где-то на полу. Мне придётся поискать его через минуту.

Улыбаясь, он заправляет прядь моих волос за ухо, затем тянет меня с дивана и ведёт в спальню, где, как и было обещано, мы ложимся спать, так и не сняв нижнее бельё.

Но искристые остатки поцелуя всё ещё шипят в моей крови, и сон держится на расстоянии вытянутой руки. Я поворачиваюсь на бок, разглядывая лицо Майкла, пока он погружается в сон, закинув руку мне на талию.

Комнату наполняет городская тишина, подсвеченная огнями. Я поражаюсь тому, что может сделать один-единственный восход и закат. Я только что съехалась с мужчиной, которого знаю всего день, и ни одна часть меня не хочет уходить от него завтра, даже ради поиска работы. Возможно, я вообще не хочу от него уходить, и это ещё более немыслимо, чем переезд в Афины без всякой