по тому, кто четырнадцать лет назад вёз тебя в Сиэтл? Потому чтотого парня уже давно не существует.

Последняя фраза бьёт под дых. Майкл изменился, это правда. Вскоре после того, как мы съехались, он перестал читать каждый день. Перестал ходить в походы и разбивать лагеря. Стал постоянно носить эти чёртовы рубашки на пуговицах. По мере того, как росла его зарплата, архитектура поглощала его целиком.

А когда Бен уговорил нас переехать в Сигроув, чтобы вместе основать фирму, специализирующуюся на дорогих прибрежных домах, последние остатки моего свободолюбивого философа исчезли. Откровенные разговоры сменились роскошными подарками и надёжными ужинами по средам в модных ресторанах. Мой муж начал организовывать личную жизнь так же, как профессиональную — всё выверено по линейке, у всего своё место.

И всё же тот живой авантюрист, в которого я влюбилась, всё ещё существовал, глубоко внутри. Я знаю это, потому что, когда мне, наконец, удалось отвлечь Майкла от работы, мы мгновенно вернулись к опьяняющей синхронности первых дней. На Гавайях я влюбилась в него заново, так сильно, что, вернувшись к реальной жизни, сумела вынести ещё четыре года тоски по мужчине, который находился прямо передо мной.

Только такой отпуск больше никогда не повторился. Я ненавижу, что именно этим всё и закончилось.

Кухня расплывается. Я провожу ладонью по щекам.

— Прости. Мне правда нужно сходить побегать.

Когда я пытаюсь слезть со стула, Кейт своей безумной, отточенной на отлавливании малышей силой усаживает меня обратно.

— Нет, ты, блять, не должна идти на пробежку. Господи, Мина. Хватит. Майкла больше нет. Тебе больше не нужно всё в себе запирать. Просто сиди здесь, реви навзрыд, а потом сожри весь этот чертов торт за один присест. Вот что тебе нужно сделать.

Она включает свой «мамин режим» — то самое выражение лицаты-сделаешь-как-я-сказала-и-тебе-понравится, которым обычно пользуется с детьми.

Я смотрю на неё сквозь туман. Я могла бы сорваться прямо здесь, на кухне. Но если я залью слезами гранит, потом придётся как минимум полчаса его полировать так, как любил Майкл.

Меня пронзает осознание. Словно наблюдая за собой со стороны, какая-то отстранённая часть моего мозга прокручивает эту мысль. В какой момент я стала вот такой — человеком, который убегает на пробежку вместо того, чтобы позволить себе чувствовать?

Мгновение тянется. Внутри меня извивается что-то горячее, красное. Я злюсь, понимаю я. На себя. На Майкла. Но больше всего на то, что он умер. Мне хочется врезать жизни по её самодовольной, мерзкой роже, потому что при всей своей правоте Кейт ошибается в одном. Мужчина, которого я любила, всё ещё был там, внутри. Я могла бы вытащить его обратно, будь у меня чуть больше времени. Я бы прорвалась сквозь оболочку Майкла, вонзила пальцы в гнездо того неуправляемого энергетического разряда, который когда-то нас соединил, и отказалась бы отпускать. Мы жили бы, наэлектризованные, задыхаясь, благодарные за каждую секунду.

Но теперь этого не будет. Этот шанс исчез, оставив мне лишь серую, обесцвеченную жизнь, в которой я день за днём бродяжничаю по этому идеальному дому, прикованная к горю, которое отказывается уходить.

Наверное, я и правда та самая мина, потому что начинаю плакать. Сначала обычные слёзы, а потом — рвущие, надсадные рыдания, обжигающие лёгкие.

Кейт обнимает меня. От неё пахнет кислым молоком и дорогими духами, и я держусь за неё изо всех сил.

Когда дрожь, наконец, утихает, она отстраняется и проводит пальцами по моим не расчёсанным волосам.

— Знаешь, Мина, ты можешь с этим справиться. Ты уже справлялась, помнишь? Тогда, когда умерла Марго… Чёрт. Ты тогда держалась куда лучше, чем я.

Я всхлипываю. Я никогда не рассказывала ей, как тем летом находила утешение в лесу. Кейт, практичная до мозга костей, лишь скептически прищурилась бы, если бы я попыталась объяснить. Даже Майкл, который когда-то преклонялся перед природой, с годами перерос эту любовь.

Я не знаю ни одного человека, который бы понял.

— Не верю, что говорю это, — продолжает Кейт, — но, может, тебе нужен отпуск. Да хоть ткни дротиком в карту. Кого это волнует. Просто… выберись из этого ужасного дома.

Я окидываю взглядом свой стеклянно-стальной замок. — Тебе же нравится этот дом.

Она машет рукой — вроде да, вроде нет.

— Нравился. В прошедшем времени. И только потому, что в нём был Майкл. Он ему подходил, понимаешь? Но видеть тебя здесь одну… это как-то… грустно. Стерильно.

Я смотрю ещё раз, и меня поражает осознание, что здесь ничего не принадлежитмне. Белые лакированные шкафы, модульный диван, изящная люстра из стальных тросов — всё выбирал Майкл. Ни одна вещь не отражаетменя. Словно я посторонняя всобственном доме.

— Ты могла бы начать заново, — говорит Кейт.

В горле застревает колючий ком.

— Что? Просто сделать вид, будто Майкла никогда не было?

— Я не говорюзабыть. Я говорю двигаться дальше. Жить, пока у тебя ещё есть жизнь.

Меня передёргивает от того, что я слышу из её уст идеи, которые когда-то высказывал мой муж. Кейт — человек, который всегда делал только то, что положено, и теперь имеет всё, чего нет у меня.

— Может, тебе стоит снова начать встречаться, — мягко говорит она.

Я морщусь.

— С этим покончено.

— Это могло бы пойти тебе на пользу.

— Ты с ума сошла? Нет. Я имею в виду — посмотри на мою маму. Она так и не оправилась после того, что случилось с моим братом. А прошло почти сорок лет. Это то же самое, Кейт. Даже если бы япопыталась снова влюбиться… — меня передёргивает. — Нет. Просто нет. По сравнению с первым разом это было бы жалкой пародией.

— Тогда не сравнивай с первым разом.

Я смотрю на неё в упор.

— Та часть моей жизни закончилась. И, пожалуйста, больше не поднимай эту тему.

— Ладно. Хорошо. — Она сдувается. — Да и вряд ли найдутся парни, которым нравятся мешки с костями и волосы как у тролльей куклы из девяностых.

Я показываю ей средний палец.

— Просто пообещай, что поешь хоть что-нибудь, ладно?

— Потом.

Она вздыхает. — Лгунья.

— Правда. Поем.

— Ладно. Я задержу дыхание. Проводишь меня?

На подъездной дорожке я отчаянно её обнимаю. Ещё несколько минут назад я мечтала, чтобы она ушла, а теперь хочется вцепиться ей в ногу и умолять остаться.

Боже, я в полном раздрае.

Я прячу внутренний хаос за улыбкой и смотрю, как «Субурбан» медленно отъезжает. Потом иду к почтовому ящику. Я не проверяла его целую вечность, и там скопилась целая гора писем. Сверху лежит аккуратный конверт от Госдепартамента США.

Я морщусь. Мой новый