Только выехав на шоссе, я вспоминаю, что я далеко не такой хороший водитель, каким был Майкл. Но всё равно прохожу каждый лесной поворот, подкармливая автомобиль газом. Голодный двигатель принимает всё и просит ещё.

И тут пробуждаются воспоминания, вьются из-под пола, как живые тени. Я вспоминаю нашу первую поездку с Майклом, именно этот крутой поворот, то, как он вёл Audi, будто родился за рулём. Я вспоминаю, как за окном мелькнула эта заправка, как в животе ухнуло, когда я пыталась отрицать притяжение к мужчине.

В надежде изгнать призраков, я выуживаю телефон и надиктовываю сообщение, но даже после того, как оповещаю Кейт, у меня остаётся больше четырёх часов, которые нужно чем-то заполнить. Четыре часа, чтобы пробираться сквозь полосу препятствий из воспоминаний, острых, как ножи, подстерегающих за каждым поворотом.

Поэтому я приказываю телефону вслух зачитывать мои личные письма. Я избегала этого месяцами в основном потому, что бесконечные слова сочувствия от людей, с которыми я не общалась годами, лишь сильнее меня выматывают. Но сейчас я готова ухватиться за что угодно.

К моему удивлению, эта стратегия работает. По крайней мере, какое-то время. До тех пор, пока телефон не объявляет сообщение, от которого я резко сворачиваю с дороги.

Машина визжит тормозами и замирает в считаных сантиметрах от валуна. Я едва осознаю, насколько близка была авария, просто смотрю на шеренгу деревьев за лобовым стеклом.

— Повтори, — приказываю я.

— У вас есть непрочитанное письмо от Грейсона Дрейка, — радостно щебечет телефон. — Хотите, чтобы я его прочитал?

Бодрый, механический австралийский голос, который я когда-то выбрала по прихоти, ничуть не помогает растопить лёд, мгновенно сковавший мою кровь.

Грейсон Дрейк.

Он не был на нашей свадьбе. Никогда не присылал рождественских открыток. Не имел никакого отношения к нашей жизни, за исключением того ужасного дня, который я до сих пор называюТем самым разом. После него Майкл попросил меня никогда больше о нём не говорить.

И я не говорила. Хотя молчание мало что изменило. Что бы ни произошло между ними в тот день, именно оно стало искрой, из-за которой мой муж начал меняться. Поэтому я ненавижу Грейсона и буду ненавидеть всегда.

Я даже не знала, что он вообще в курсе моего существования.

Сбивчиво дыша, я включаю аварийку и хватаю телефон. На экране письмо, отправленное два месяца назад, и тема из одного слова: «Перемирие».

По спине пробегает холод. Это слово используют немногие, но в нём вес целой истории. Это острие, последняя точка долгой и мучительной войны, которую мне приходится вести даже после того, как один из её участников ушёл.

Я вдыхаю тёплый, застоявшийся воздух салона и нажимаю.

Привет, Мина,

Я понимаю, что у тебя, вероятно, нет никакого желания слышать обо мне — и по вполне понятным причинам. Но теперь, когда Майкла не стало, у меня осталось чувство незавершённости. Думаю, ты можешь чувствовать нечто похожее. Разумеется, ты ни в чём не обязана мне, но я хотел бы встретиться за чашкой кофе и расставить некоторые точки над «i», если ты не против. Я могу приехать в Сигроув.

Дай знать.

Надеюсь увидеться,

Грейсон

Под подписью с пугающим оптимизмом притаился его номер телефона. Я почти не смотрю на него, бросаю телефон на сиденье и выезжаю обратно на двенадцатое шоссе.

Следующие двадцать минут мои мысли бесполезно крутятся по кругу. Вежливый, извиняющийся тон Грейсона сбивает с толку — он никак не вяжется с образом хронического пьяницы, который показывает средний палец папарацци и игнорирует моделей в ночных клубах.

Но, в конце концов, это не имеет значения. Даже если через несколько часов я буду проезжать прямо через Сиэтл. Если Грейсон думает, что я ему позвоню, не говоря уже о том, чтобы встретиться за кофе, он сильно ошибается.

Я повторяю это как мантру следующие три часа. К тому моменту, как окраины Сиэтла начинают тесниться за лобовым стеклом, моя решимость окончательно крепнет. В пробке на трассе 405 я открываю телефон и смахиваю письмо Грейсона влево — удалить. Затем очищаю корзину, чтобы лишить себя возможности передумать.

И только позже, когда я аккуратно загоняю «Порше» на гравийную дорожку у домика, между лопатками опускается тяжесть, похожая на ноющую боль.

Я игнорирую её. В сгущающихся сумерках сосредотачиваюсь на знакомой коричневой обшивке дома и хвойно-зелёных наличниках. На заднем плане зубчатые горы заповедникаУайлд-Скай вздымаются, словно зазубренные клыки спящего чудовища, их вершины припорошены снегом. Уходящий день цепляется за сверкающие пики, окрашивая их в сумеречный, кроваво-алый цвет.

Я распахиваю дверцу машины. Снаружи резкий аромат сосен смешивается с пряной свежестью бормочущего ручья, но даже вечерняя прохлада не может прочистить мне голову.

Грейсон Дрейк. Не могу поверить, что он написал мне.

Я хватаю телефон и захлопываю дверцу с излишней силой, затем брожу в заросший задний двор. За колышущейся травой начинается лес — переплетение синих теней.

Меня накрывает ощущение узнавания, словно это местождало меня. Словно всегда знало, что однажды снова мне понадобится.

Я встряхиваюсь. На это будет время потом. На крыльце нахожу ключ под резной деревянной фигуркой медведя и вхожу, даже не разгружая машину.

Внутри я петляю через тёмную гостиную в свою старую спальню, где сворачиваюсь калачиком, накрывшись вязаным пледом с изножья кровати.

Через несколько мгновений мои глаза закрываются. Спустя часы я просыпаюсь в полной темноте. Ночь наполнена шумом ручья и тоскливым вздохом гнущихся от ветра сосен.

Я нащупываю телефон, касаюсь экрана и тут же отдёргиваю руку:23:11.

Вот уж действительно. Из всех минут между закатом и рассветом, именно эта.

Сглотнув, я жду, пока наступит 23:12, и открываю почту. Я не листаю вверх или вниз, просто смотрю на то место, где было письмо Грейсона. Впервые я признаю: из всех людей, которых я знаю, он единственный, кто действительно может понять, каково это. Кто любил так глубоко, что смерть любимого разорвала его на части.

Но письма больше нет. Сколько бы я ни прожигала экран взглядом, его не существует.

И теперь уже слишком поздно, чтобы вернуть его обратно.

До

В последние четыре дня, которые я провожу с Майклом, мы ни разу не заговариваем о возможности моего нового приезда. И всё же иногда его взгляд становится отрешённым, словно он спорит сам с собой, и порой я ловлю в его глазах такое напряжение, что мой пульс в ответ сбивается и скачет.

Наши поцелуи становятся глубже. Дольше. Пропитанными отчаянием. Майкл делает всё, кроме того, чтобы