Закрыв книгу на последней, зачитанной до дыр странице, я с чистой, легкой и абсолютно пустой от мыслей, как вымытый горшок, душой задула свечу и, уткнувшись лицом в прохладную наволочку, почти мгновенно провалилась в глубокий, безмятежный сон.

Снился мне, разумеется, все тот же чертовски привлекательный, мускулистый и бесшабашный литературный воин. Но теперь он был… кардинально другим. Он стоял посередине идеально подстриженной, унылой лужайки перед своим родовым, похожим на казарму, замком и с выражением глубокой, экзистенциальной тоски на некогда отважном и беззаботном лице по очереди, с монотонным скрипом, качал на садовых качелях пятерых абсолютно одинаковых, громко и пронзительно визжащих отпрысков. Время от времени он тяжело, от всей груди, вздыхал и с нескрываемой грустью, почти с физической болью, вспоминал ту самую, такую далекую теперь, бурную молодость с бесконечными ордами, дуэлями и благоухающими чужими опочивальнями, пока его жена — строгая дама в чепце — со строгим, неодобрительным видом напоминала ему о необходимости срочно проверить скучные уроки по геральдике у старшего сына и будущего наследника.

Это был очень, очень отрезвляющий и на удивление реалистичный сон.

Глава 15

Следующие двое суток прошли относительно тихо и, можно даже сказать, спокойно, словно водная гладь после бури. Я сознательно погрузилась в привычный, почти медитативный ритм управления поместьем: утренние отчеты с Джеком в кабинете, пахнущем воском и старым деревом, обсуждение меню и хозяйственных нужд с найрой Эстой на кухне, под аккомпанемент звона посуды и ароматов свежей выпечки, неспешные прогулки по засыпающему осеннему парку, где каждый знакомый поворот тропинки дарил иллюзию контроля над собственной жизнью. С Ричардом мы виделись лишь за общим столом во время трапез, обмениваясь отточенными, вежливыми, ничего не значащими фразами о погоде, качестве местного сидра и отдаленных, как гром среди ясного неба, новостях из столицы, которыми он изредка, с видом знатока, делился. Его брат, Дарий, по-прежнему хранил гробовое молчание, а Эрика, словно тень, старалась быть невидимой, растворяясь в интерьере.

Меня такой размеренный, предсказуемый распорядок дня полностью устраивал. Он позволял держать дистанцию, собирать мысли в кучу и чувствовать себя хоть на йоту в безопасности в собственном доме.

Меня — да. Но явно не Ричарда. На третий день, едва мы закончили завтрак и слуги начали уносить пустую посуду, он отложил льняную салфетку и обратился ко мне с неожиданной, словно удар хлыста, инициативой.

— Ваша светлость, я полагаю, нам стоит наконец сменить обстановку и выйти за рамки этих стен. Предлагаю сегодня пообедать не в столовой, а в одном из лучших ресторанов столицы. «Серебряный фазан» — вы, несомненно, знаете это заведение?

— Пообедать в столичной ресторации? — я не смогла скрыть искреннего, оглушительного удивления, и мои брови поползли вверх. — Но… как мы туда доберемся? Отсюда до столицы несколько дней пути даже на самых быстрых лошадях и в самой легкой карете.

На его тонких, обычно сжатых губах появилась легкая, снисходительная, почти отеческая улыбка, будто он слышал вопрос ребенка о том, почему трава зеленая.

— Порталом, ваша светлость, — ответил он с невозмутимой простотой, как если бы объяснял нечто само собой разумеющееся, вроде того, что вода мокрая. — Конечно же, порталом. Это быстро, удобно и избавляет от утомительной дорожной пыли.

А, ну да. Как я могла забыть. В этом мире магия была не просто сказкой, а такой же повседневной утилитой для высшего общества, как для меня когда-то было метро. Богатые аристократы и сильные маги всегда пользовались порталами для мгновенного перемещения между ключевыми точками империи. Мгновение — и ты за тысячи километров. Теперь, наконец, стало кристально понятно, как он так легко и без предупреждения появился на моем пороге, словно возник из воздуха.

— Я понимаю, — кивнула я, стараясь придать своему лицу выражение легкой задумчивости, будто пользуюсь порталами каждый день, а не услышала о них впервые лишь несколько недель назад. — Это… неожиданное, но разумное предложение.

— Прекрасно, — удовлетворенно произнес Ричард, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на одобрение. — Тогда позвольте мне позаботиться обо всех организационных моментах. О явке, о забронированном столике с видом на Императорские сады… и, разумеется, о соответствующем наряде для вас. Столичные заведения, должен предупредить, — места довольно чопорные и требовательные к внешнему виду.

Прежде чем я успела что-либо возразить, вставить слово или хотя бы мысленно перебрать свой гардероб в поисках чего-то столично-достойного, он совершил легкий, почти небрежный, но отточенный жест рукой, словно дирижер, задающий начало симфонии.

Воздух рядом с ним затрепетал, заискрился мириадами невидимых частиц и словно свернулся в небольшую, мерцающую холодным серебристым светом воронку, из которой тянуло легким озоновым ветерком. Из этого магического отверстия плавно, бесшумно, будто на невидимых шелковых нитях, выплыли две вещи и замерли в воздухе передо мной, слегка покачиваясь.

Это было платье. И туфли.

Платье было выполнено из ткани цвета самой глубины ночного неба — не просто синего, а глубокого, насыщенного, почти черного сапфирового оттенка, который на свету переливался темно-фиолетовыми, бархатными и даже угольными всполохами. Это был не шелк и не бархат, а некий гибрид — тяжелая, струящаяся, словно жидкая ночь, материя, плотно расшитая крошечными, идеально ограненными кристаллами, имитирующими звезды. Они были рассыпаны по лифу и пышной юбке не хаотично, а выстраиваясь в тонко вышитые, узнаваемые созвездия нашего полушария — Горгону, Полярную Звезду, Дракона. Рукава были длинные, чуть расширяющиеся к запястью, напоминающие крылья летучей мыши, а вырез — скромный, но безупречно элегантный, мягко подчеркивающий линию ключиц. Все в этом платье дышало сдержанной, не кричащей, но безоговорочно дорогой роскошью и безупречным вкусом.

Туфли были сделаны из того же таинственного материала, что и платье, на изящном, но не безумно высоком и, что важно, устойчивом каблуке. Они были украшены одной-единственной, но искусно выполненной брошью в виде серебряной лунной лилии у щиколотки, чьи лепестки были так тонки, что,