это метка. Её принесли с собой намеренно. К тому же самоубийцы редко сводят счёты с жизнью в разгар карнавала, когда прямо под окнами грохочет Битва цветов.

— А третья жертва? Клэр Валуа, 21 февраля? Где протокол осмотра?..

— Вот, пожалуйста.

— Ага. А фото?

— Прошу, — Клим протянул снимок лестницы.

— Да!.. Тут всё ясно! — воскликнул инспектор, ударив ладонью по столу. — Преступник поступил с жертвой с точностью до наоборот в сравнении с мостом. Там он толкал в спину, а здесь — в грудь! Сначала окликнул женщину, а когда она повернулась к нему лицом, с силой пихнул с крутой лестницы, ведущей к набережной. Отсюда и такие травмы: разбит затылок и сломан позвоночник.

— Вы не ошиблись. Выходит, на счету злодея уже пять жертв: 11, 14 и 21 февраля, а затем 13 и 23 марта, — подытожил дипломат.

Полицейский вскочил и принялся нервно мерить шагами кабинет. Потом повернулся к окну, завёл руки назад и проговорил:

— Супостат губит дамочек как волк режет беззащитных овечек в хлеву, а мы всё топчемся на месте! — Он резко повернулся к Ардашеву: — Выходит, этот ловелас, охотящийся за богатыми тётушками, разводит бабочек?

— Необязательно. Он может просто покупать их у ловцов или у тех, кто поставляет живых бабочек для торжеств.

— Не исключено, — буркнул Бертран. — Ну а в морге труп осмотрели?

— Да. И знаете, что я узнал? Тот самый австриец, который прислал баронессе отравленные конфеты, навещал покойную соотечественницу. С ним был ещё какой-то дипломат. Они пошушукались, осматривая труп, и ушли.

— Откуда вам это известно?

— Санитар поведал.

— Видно, тут замешаны дела совсем иного рода, — покачал головой полицейский. — У вас, случаем, нет никаких догадок на этот счёт?

— Ни малейших, — слукавил Ардашев.

— Но ведь он не мог убить Аделин Морель и всех остальных? Зачем они австрийцу?

— Допускаю, что здесь постарался кто-то другой. Но след на шее у француженки идентичен тому, что был у баронессы.

— Значит, один и тот же почерк?

— Сомнений нет.

— И вы опять оказались правы, — с досадой проговорил сыщик.

— Мы оба правы, — сгладил фразу Клим и, щёлкнув крышкой карманных часов, сказал: — Мне пора в отель. Надо собраться, вечером иду в оперу.

— Спасибо вам, месье Ардашев. Сейчас я напишу рапорт и подам его прокурору. Пусть эти провинциалы увидят, как работает столичное Сюрте! А то успокоились, понимаешь! У них три убийства в феврале, а они и в ус не дуют! Потребую срочно собрать совещание! Я отыщу этого любителя женских смертей!

— Честь имею, месье Бертран, — учтиво поклонился Ардашев, направляясь к выходу.

— Я тут каждый день чуть ли не до полуночи торчу! Заходите, если что!

— Непременно! — донеслось уже из коридора.

Инспектор сел за стол, придвинул к себе чистый лист бумаги и, макнув перо в чернильницу, размашисто вывел: «Рапорт».

Глава 13

Погоня

I

Муниципальный оперный театр Ниццы сиял огнями словно огромный океанский лайнер, причаливший к улице Сен-Франсуа-де-Поль. Это величественное строение в итальянском стиле, возведённое всего десять лет назад, поражало помпезностью и свежестью камня. Прежнее здание, стоявшее на этом месте, сгорело дотла в ужасном пожаре 1881 года, унеся жизни двухсот человек, и теперь новый храм искусства, построенный архитектором Франсуа Оном, казалось, старался своей роскошью загладить ту страшную память. Его главный фасад смотрел на город, а задняя часть, нависала над морем, так что в антрактах зрители могли слышать не только скрипки оркестра, но и шум прибоя.

Клим Ардашев, профессор Ленц и Вероника прибыли вовремя. У входа царило оживление: хлопали дверцы подъезжающих карет, слышался шуршащий звук дорогих тканей и сдержанный говор респектабельной публики.

У массивных дверей Клим предъявил три общих билета, дававших право лишь переступить порог здания, а уже внутри, миновав вестибюль, подошёл к капельдинеру у ложи бельэтажа и вручил ему ещё три — отдельных, номерных. Служитель в ливрее с поклоном распахнул перед ними дверь, обитую бархатом.

Внутри царила атмосфера праздника и строгих правил. Зал в форме подковы утопал в багрянце и золоте. Огромная хрустальная люстра заливала партер и четыре яруса лож ярким ровным электрическим сиянием — роскошным новшеством, призванным успокоить публику, всё ещё помнившую о газовой трагедии. Взгляд Ардашева скользнул выше, к сводам помещения. Там, над головами зрителей, парил расписной потолок работы Эммануэля Коста: в голубых небесах среди облаков и летящих фигур мчалась колесница Аполлона, окружённая аллегориями Искусств, символизируя торжество света и гармонии над мраком.

Публика в Ницце свято чтила этикет, привезённый сюда из Парижа и Петербурга. Дамы в ложах, как и в российской столице, являлись без шляпок, чтобы не заслонять обзор сидящим сзади. Некоторые из них, особенно в двух нижних, самых престижных ярусах, позволяли себе смелые наряды с глубокими вырезами, сверкая обнажёнными плечами и фамильными драгоценностями.

Мужчины же, напротив, были застёгнуты на все пуговицы. Чёрные сюртуки и белоснежные перчатки — костюм, принятый не только для лож, но и для партера, — являлись обязательным условием для тех, кому предстояло сделать несколько визитов вежливости к знакомым во время антракта. Внизу колыхалось море мужских голов. До поднятия занавеса и в перерывах эти господа, согласно театральной моде, оставались в шляпах — цилиндрах и котелках, снимая их лишь с первыми тактами увертюры. И только истинные пуристы выделялись в этой толпе, словно пингвины на льдине, щеголяя исключительно во фраках и безупречных белых галстуках.

Ложа, которую удалось достать пронырливому портье, оказалась весьма уютной. Она была рассчитана на пять человек, но Ардашев выкупил её целиком, чтобы никто не мешал. Стены были обтянуты тёмно-красным штофом, пол устилал мягкий ковёр, поглощающий звук шагов, а вход драпировали тяжёлые шёлковые пунцовые занавески. Гости расположились в глубоких креслах, обитых бархатом цвета бордо.

Ардашев выглядел так, как того требовали правила: строгий чёрный фрак, крахмальная сорочка и галстук-бабочка. Альберт Карлович, несмотря на курортную расслабленность, тоже облачился в парадный сюртук, но пенсне придавало ему вид скорее учёный, чем светский. Но всех затмевала Вероника. Платье изумрудного цвета придавало её облику особую, почти царственную величественность. Высокая причёска открывала изящную шею, украшенную лишь тонкой золотой цепочкой. Девушка с любопытством и лёгким волнением разглядывала публику, обмахиваясь веером.

— Поразительно, — прошептал профессор, запрокинув голову и любуясь творением Коста. — Кажется, здесь собралась вся Европа, чтобы прикоснуться к прекрасному.

Свет в зале погас. Гул голосов стих, сменившись шёпотом и покашливанием. Дирижёр взмахнул палочкой, и под сводами театра поплыли первые, мрачные звуки увертюры к «Фаусту» Шарля Гуно.

Разыгрывалась гранд-опера во всём её великолепии. Ницца не скупилась на постановки. Декорации менялись, поражая масштабом: кабинет старого