— Не стоит, ты такая хрупкая, — отказался я от её помощи, сбитый с толку, но всё ещё пытаясь сохранить хоть каплю достоинства.

В ответ она лишь слегка улыбнулась. Эта улыбка не была злой или насмешливой — в ней читалась снисходительная нежность, будто я совершил что‑то трогательно‑глупое, чего она давно не видела.

— Я сильнее, чем кажется, — тихо рассмеялась она и, не дожидаясь моего согласия, сама обхватила мою ладонь. Её смех отразился от каменных стен.

Пальцы девушки были удивительно тёплыми на моей ледяной коже — и невероятно сильными. Она подняла меня с такой лёгкостью, будто я был пустым мешком. Я удивлённо взглянул на неё, пока она, придерживая меня под локоть, помогала мне сделать первые шаги. Моё тело протестовало скрипом в суставах и слабостью в коленях.

— Куда мы идём? — снова спросил я.

— Господин сам тебе всё расскажет, — тихо ответила она.

«Господин?» — удивился я. Значит, мне не почудилось — она действительно его так называла. Что всё это значило?..

Я невольно скосил глаза на свою руку. Провел ладонью по лицу, ощущая шершавость кожи, холод пота. Всё казалось реальным: запах сырости, тяжесть в мышцах, даже лёгкое покалывание в пальцах.

«Может, я действительно умер? Или всё ещё лежу там, в руинах, и это просто глупый сон?»

Я снова взглянул на девушку. Она не выглядела испуганной, не шарахалась от меня, как от чудовища.

Я резко замер, отпустив её руку.

— Кто вы такие? Пока ты мне не расскажешь, я никуда с вами не пойду! — Я нервничал, был совершенно растерян и ничего не понимал.

Вместо ответа она подняла руку. На её ладони вспыхнул крошечный огонёк белого цвета. Он мерцал, отбрасывая блики на гладкие стены пещеры. Она поднесла палец к губам, прося молчать. Этот жест явно означал: «Иди за мной молча, или будет хуже». Что‑то внутри меня царапнуло от этих мыслей. И она снова протянула руку.

— Ты угрожаешь мне? — глядя на огонёк в её руке, спросил я опасливо, не желая подходить ближе.

Её глаза сначала широко раскрылись от непонимания, а потом она прыснула от смеха.

— Глупый, я освещаю путь.

Я почувствовал себя ещё более странно — всё из‑за собственных страхов. Девушка явно не выглядела опасной, даже несмотря на то, что обладала такими необычными способностями.

«Может, она одна из избранных? — мелькнула мысль. — И они с командиром здесь на особом задании?»

Я невольно накручивал себя, но вопросы не давали покоя: почему тогда она называет его господином? Откуда у неё такой странный акцент?

Пока я пытался собрать воедино разрозненные кусочки головоломки, девушка ловко подхватила меня под локоть и снова повела за собой.

Я неловко ковылял, постоянно ловя на себе её странные взгляды. Она то и дело скользила глазами по моим волосам и лицу. Наконец, не выдержав любопытства, она медленно протянула руку и коснулась пряди у моего виска. Прикосновение было едва ощутимым.

— Что ты делаешь? — смущённо спросил я, пытаясь отстраниться.

Она не спешила убирать руку; её пальцы просто замерли в моих волосах, застыв в этом странном жесте.

— Они такие… необычные, — наконец произнесла она. — Твои волосы. Мне захотелось узнать, какие они на ощупь.

Она сказала это с простодушием, с которым ребёнок объясняет, почему гладит незнакомую кошку или тянется к странному цветку.

— Пожалуйста, не трогай меня, — попросил я, скрывая нарастающую неловкость.

Она мгновенно отдёрнула ладонь, будто коснулась раскалённого железа.

— Прости. Я не хотела тебя побеспокоить, — тихо сказала она, отводя взгляд. — Просто они такие… яркие. Притягивают взгляд.

20. Чужие вещи

Сейчас. Энни

Внутри всё пылало от невыносимой боли. То, что он со мной сделал, опустошило меня до последней капли — осталась только глухая апатия. Я молила лишь об одном: чтобы это наконец закончилось.

Жгучая, саднящая боль пульсировала внизу живота, словно что‑то разрывало меня изнутри. Каждое движение, каждый вздох отдавались новой волной мучительного жжения.

— Хорошо. Я больше не хочу это чувствовать, — сквозь потрескавшиеся губы произнесла я. У меня было право просить об этом. Боль съела всё — даже гордость, даже стыд.

Он медленно освободил руку и поднялся с кровати. Я вжалась в матрас, прикрыв глаза ладонями, чтобы не видеть его наготы. Щелчок дверной ручки, а затем снова тишина. Я убрала руки с лица.

Плотнее закутавшись в одеяло, я просто пыталась дышать. Всё кончено. Этого больше не повторится. Я заставила себя в это поверить.

Слёз не осталось. Но и ненависти тоже. Я была пустой оболочкой, в которой не осталось ничего.

Дверь снова открылась. Айз вернулся. На нём были только простые чёрные брюки, торс обнажён и бледен в полумраке комнаты. В его руке был стакан с мутной жидкостью, отдававшей слабым красноватым оттенком.

Всё во мне сжалось. Он присел на край постели, протягивая стакан.

— Выпей, — только и сказал он. — Это поможет.

С трудом, через сопротивление каждой мышцы, я приподнялась на локтях и взяла стакан. Пальцы скользнули по прохладному стеклу. Я не думала. Просто залпом, одним движением, опустошила его. На языке появился отвратительный привкус металла. Я стиснула зубы, давя подступающую тошноту.

Поставив пустой стакан на прикроватный столик, я опустилась обратно на подушки, отвернувшись в другую сторону.

— Теперь уходи, — прозвучало сухо, без права на возражение.

Тепло разлилось по телу медленной, тягучей волной. Я почувствовала, как что-то живое бежит под кожей, а внутри поднимается густая, абсолютная тишина — та, что вытесняет боль, заполняя собой каждую трещину. Мышцы наконец разжались, боль отступила.

Но Айз не ушёл. Он не касался меня, просто сидел позади. Я лишь слышала его дыхание — ровное, но неспокойное. Почему он ещё здесь? Неужели решил, что этого мало?

— Не думай, что это доставило мне удовольствие, — его голос прозвучал сдавленно, словно ему было тяжело это говорить.

Я сжала веки, отстраняясь от его слов. Мне не нужны были оправдания. Если бы он действительно не хотел — этого бы просто не случилось.

— Твои слова посеяли во мне сомнения, — продолжил он, и в его тоне прозвучала непривычная горечь. — И разбудили то, что мне никогда не следовало тебе показывать.

Я молчала, глядя в стену. Пусть говорит. Пусть изливается. Это ничего не меняет.

— И никакие извинения не сотрут твоей