И когда он вошёл полностью, наполнив собой до предела, хрупкая плоть моего сопротивления рухнула. Из моих губ вырвался тихий, надломленный скулёж. Боль была не просто острой — она была всепоглощающей. Внутри всё пылало огнём. Возможно, это горела ненависть. А может быть, сгорала та часть моей души, что ещё помнила, каково это — быть цельной.

Эта пытка продолжалась, казалось, целую вечность. Мои ноги дрожали. Его ладонь скользнула по моей вспотевшей спине, грубо откидывая мокрые пряди волос. Из его горла вырвался звук — нечеловеческий стон, почти рык, — и он обхватил мои волосы, натягивая кожу на шее, заставляя ещё сильнее выгнуться. Я уже не понимала, где заканчивается моё тело и начинается эта всепожирающая агония. Казалось, горит всё.

— Хватит… — выдохнула я, и это прозвучало жалобно, беспомощно. Я больше не могла. Я сдавалась.

Но он не слышал. Глухой, разрывающий ритм его движений не прерывался. Он входил в меня снова и снова, растягивая, заполняя, заставляя чувствовать каждую прожилку, каждый мускул его тела. Его руки впились в мои ягодицы, пальцы вдавливались в плоть, и он погрузился ещё глубже, будто хотел проткнуть меня насквозь. Я разрешила слезам течь — тихо, бессильно. Я больше не была Энни. Я была просто комком боли.

На миг он замер. Движения прекратились. Слабая, безумная надежда — что всё кончено — мелькнула и угасла, когда я увидела, как он снова нависает надо мной. Он не смотрел мне в лицо. Его взгляд был прикован к месту нашего соития. А под его кожей, на шее и плечах, продолжали шевелиться и ползти тёмные тени, словно живое проклятие, вырвавшееся наружу.

Мой взгляд, затуманенный слезами, скользнул вниз. Туда, где его член, большой и пульсирующий, соприкасался с моим телом. Мои бёдра, внутренняя сторона, были испачканы кровью — моей кровью. От этого зрелища подкатила тошнота. Я видела мужчин, но никогда — в таком состоянии, так… откровенно. Мой разум отказывался верить, что это могло поместиться внутри меня. Это казалось противоестественным, невозможным.

Затем он снова упёрся в самое основание и медленно, начал погружаться в меня, растягивая уже разорванные ткани. Я завыла — громко, дико, как раненое животное. Только не снова. Я не выдержу.

— Айз… — мой голос был хриплым шёпотом, полным сломленной мольбы. — Пожалуйста…

И в этот миг что-то изменилось. В его глазах, полных серебристого безумия, мелькнула трещина. Проблеск ясности. Он резко поднял взгляд, встретился с моим заплаканным, искажённым болью лицом. И тени под его кожей, эти чёрные прожилки, начали медленно, словно нехотя, отступать, втягиваясь обратно. Ярость в его чертах пошла на спад, сменившись чем-то другим. Осознанием.

Я просто прикрыла руками грудь, в поисках защиты, и отползла. Не встала — отползла, спиной к изголовью кровати, упираясь в него, пытаясь вернуть хоть иллюзию дистанции. Всё моё существо сжалось в один тугой комок из трёх нитей: боль, унижение, страх. Они сплелись так туго, что дышать было нечем.

— Я не… — его голос прозвучал хрипло, неуверенно. Он протянул ко мне руку, не для захвата, а будто пытаясь коснуться чего-то хрупкого, что уже разбилось.

Я вжалась в бархат изголовья сильнее, зажмурилась, вся моя поза кричала одно: Не тронь. Не приближайся. Не касайся.

— Ты была невинной… — он произнёс это не как вопрос, а как горькое, ужасное открытие, от которого у него самого, кажется, перехватило дыхание. — Почему ты ничего не сказала...

Я медленно распахнула глаза. Веки были тяжёлыми, опухшими от слёз, мир виделся сквозь мутную, солёную плёнку. Я смотрела на него, но не видела уже ни правителя, ни командира. Только источник той вселенской боли, что теперь жила у меня внутри.

— И что бы изменилось? — мой голос звучал плоско, безжизненно. — Ты — животное. Ты — монстр. Тебе плевать на человеческую жизнь. Стал бы ты жалеть меня?

Он двинулся. Не медленно, не угрожающе — стремительно, порывисто. Я не успела даже вскрикнуть, как он уже притянул меня к себе, прижал к своей обнажённой груди. Под кожей, почти у самого моего уха, бешено, с молоточным стуком билось его сердце. Оно у него есть, — промелькнула тупая мысль. Жаль, что он им не пользуется.

Его руки обвили меня с такой силой, что больно заныли рёбра, казалось, они сейчас затрещат. Вся его мощная фигура слегка дрожала — не от страсти, а от чего-то иного, сжатого и бьющегося изнутри.

— Прости меня, Æl’vyri…

Странное слово сорвалось с его губ, прозвучав глухим, надтреснутым голосом. Он прижимает меня к себе так крепко, что дыхание сбивается, но в этом объятии уже не чувствуется злобы. Скорее отчаянная, почти паническая попытка… Что он пытается сделать? Вернуть назад то, что уже случилось? Поймать то, что неумолимо ускользает?

— Ты права, — прошептал он, и его горячие губы коснулись моей щеки, мокрой от слёз. Это не было поцелуем. Это была дрожь. Признание. — Я действительно монстр. Я ничего не видел. Не слышал. Но я… я не знал. Клянусь Бездной, я не знал, что ты невинна.

Его руки на моей спине сжались, пальцы впились в кожу не для захвата, а будто он пытался через прикосновение вытянуть из меня ту боль, которую сам же и вогнал. Принять её на себя.

— Я не хотел, чтобы так вышло. Я хотел… — голос его сорвался, и он замолчал, будто не находя слов для того образа, что был у него в голове и так чудовищно не совпал с реальностью. Он смотрел на меня, и в его взгляде читалось нечто большее, чем раскаяние. Это было опустошение. — Я хотел, чтобы ты смотрела на меня. Но не так. Никогда не так.

Он отстранился ровно настолько, чтобы встретиться со мной взглядом. Его серебристые глаза, ещё недавно полные ярости, теперь были огромными в своём недоумении и ужасе.

— Тебе нужно было бежать, — его голос прозвучал тихо, с горьким, саморазрушительным пониманием. — Маленькая… тебе нужно было скрыться от меня. Ты ведь могла. Почему не убежала? Посмотри на меня. — это не был упрёк, а скорее мучительный вопрос к самому себе. — Позволь… позволь хотя бы сейчас помочь. Облегчить боль. Пожалуйста…

Его большая ладонь — та самая, что только что с такой силой держала и причиняла боль, — теперь неуверенно, почти робко легла на мою щёку. Большой палец с неловкой