чтобы я поверила хоть слову, слетающему с его губ в момент отчаяния. Он потерял меня. Должен это понимать.

Проехав еще несколько миль в тишине, он говорит:

— Я убил своего брата, это правда, но я сделал это не со зла. Когда я столкнул его в тот колодец, думал, что делаю добро.

Хотя я не могу удержаться от того, чтобы не закатить глаза, хотя бы догадываюсь отвернуться к окну, пока делаю это. Он вьет какую-то выдуманную историю, чтобы растрогать меня, но я непоколебима.

— Да, убийство — это всегда хороший способ решить проблему.

— Иногда смерть лучше. У нас не было счастливого детства, док. Наш отец был пьяницей, но ему не нужен был алкоголь, чтобы найти повод избить нас. Не было перерывов на счастье между запоями. Не было любящей матери, которая умоляла бы его остановиться. Черт, она чаще сама участвовала или подстрекала.

Он ерзает на сиденье, явно испытывая дискомфорт. С любым другим человеком на этом месте я предложила бы какое-нибудь ободряющее слово или сочувственный взгляд, чтобы дать сил продолжить. Максиму я не предлагаю ничего.

Всё это, скорее всего, ложь. Именно так действуют такие ублюдки, как он. Как только их ловят с рукой в пресловутом кувшине для печенья, они вдруг становятся мастерами-фокусниками. Если присмотреться, легко замечу момент, когда монетка перейдет из его левой руки в правую. Никаких фокусов. Он меня не проведет.

— Хотя избиения были не самым худшим, — говорит он. — Наши родители запирали нас в этом... отдельном подвале. Они сбрасывали нас в адскую яму посреди заднего двора и запирали за теми двумя серыми дверьми. И когда я говорю «сбрасывали», имею в виду это в самом буквальном смысле. Один раз нога моего брата...

Он сглатывает, не в силах продолжать.

Я поворачиваюсь к нему, ожидая увидеть на глазах крокодиловы слезы, но вижу лишь сжатые челюсти и взгляд, полный ярости. Он упустил свое истинное призвание — мог бы быть шикарным актером. Если бы я не знала его и не понимала, на что он способен, наверное, поверила бы. Он очень убедителен.

Открываю рот, чтобы сказать, — хватит, не нужно продолжать плести небылицы, пытаясь спасти свою шкуру, — но он продолжает, прежде чем успеваю сказать хоть слово.

— Пока были заперты в темноте, мы с братом пытались выцарапать себе путь наружу. Мы были голодны, напуганы и замерзли.

Его лицо окрашивается стыдом.

— Ты когда-нибудь видела, что бетонные стены могут сделать с ногтями, док? Пока нам не удалось протащить туда камни, это было всё, чем мы могли копать.

— Если то, что ты говоришь, правда, почему вы не сбежали? Почему не сообщили о том, что делают родители?

Он бьет кулаком по рулю, прежде чем снова вцепиться в него.

— Ты вообще слушала хоть что-то из того, что я говорил тебе за всё время знакомства? Думаешь, я не пытался? Система нас, блядь, подвела. Я сообщал о них много раз, моих родителей спрашивали, но у них находилось правдоподобное оправдание на каждый синяк и сломанную кость.

То, что он говорит, не так уж невероятно. Дети постоянно проваливаются сквозь трещины. Но то, что он мог сфабриковать такую ложь, основанную на ужасающей правде о судьбах стольких молодых американцев, вызывает тошноту. Только я подумаю, что хуже уже некуда, он опускается на новую глубину.

— Ты болен, — шепчу я.

— Да, может, ты и права. Может, я больной ублюдок. Но меня заразили. Разве не так говорят твои учебники? То, кто я есть, — продукт того, через что я прошел.

— Не всегда. Некоторые рождаются с этой болезнью ума, и никакое счастливое детство и любящие родители не спасут их от того, кем они станут.

Он останавливает машину на красный свет и поворачивается ко мне. В его глазах бушует огонь, но там таится и что-то еще. Если это боль или раскаяние, то он притворяется.

— Я убил своего брата, потому что думал, что спасаю его.

Качаю головой. Я, блядь, не верю ни единому его слову. За каждым подлинным моментом с Максимом скрывается десятикратная фальшь. Ничто не реально, когда дело касается его.

Даже чувства, которые я к нему испытывала.

— Ты всё это время лгал мне, так что я не понимаю, почему ты думаешь, что я должна поверить тебе сейчас, — говорю я.

— Ладно, тогда не верь.

Загорается зеленый, и он снова сосредотачивается на дороге, плавно проезжая перекресток. Скрещиваю руки на груди, пока он продолжает путь к торговому центру. Тишина между нами абсолютно удушающая, и я не могу дождаться глотка свежего воздуха, как только мы приедем на парковку.

Он не видит проблемы в том, что сделал со мной. В той ментальной пытке, через которую провел меня, будучи человеком в маске. Он видел последствия в моем кабинете, когда я была почти в кататоническом состоянии после одного из его нападений. Неужели он не помнит, как отправил меня домой с моей же работы из-за своих эгоистичных действий?

Он должен понимать, что я не могу простить его. Несмотря на то, что прощала всё остальное, что о нем знала, это было слишком. Слишком лично. Максим всегда был торнадо, но впервые эта буря коснулась меня. Он разрушил меня и навсегда изменил.

Максим подъезжает и останавливается рядом с моей машиной. Открываю дверь, прежде чем он успевает полностью остановиться.

— Сара, — говорит он, но я захлопываю дверь, прежде чем он успевает вымолвить еще слово. Не хочу это слышать. Ничто из того, что он скажет, не успокоит раскаленную добела ярость, бушующую во мне.

Лихорадочно вытаскиваю ключи из кармана, сажусь в свою машину и закрываю дверь. Нажимаю кнопку блокировки, — звук похож на погребальный звон, когда защелкиваются все четыре двери. Откидываю голову на подголовник и позволяю себе заплакать, потому что заслужила это. Мне это нужно. Часть меня умерла, и мне нужно оплакать ее.

И это еще не самое худшее. Максим всё еще может разрушить мою жизнь. Он может сообщить о моем неэтичном поведении и полностью уничтожить то, что я строила с таким трудом.

Когда я открываю глаза и смотрю в окно, его уже нет. Остались только я, эта сломанная версия меня самой, и решение, которое я должна принять, несмотря на последствия.

Максим должен быть в тюрьме, и я отправлю его туда.

Даже если это будет стоить мне карьеры, я сдам его, как только вернусь в офис в понедельник.

Глава 29. Сара

Письмо прожигает дыру в моей сумке. Не буквально,