не начинает тошнить. Затем провожу ими вниз по телу и хватаюсь за бедра. Нуждаюсь в ней и не могу ждать.

Ее руки впиваются в рубашку и притягивают меня ближе, позволяю ей удержать меня, не давая стащить ее со столика. Теплое дыхание струится по коже, когда она наклоняется к моему уху.

— Мне нужно кое-что сказать, прежде чем ты меня трахнешь, — говорит она, и я ожидаю услышать, что я этого не стою. Что она не прощает меня. Что я — грязная, больная, бешенная собака, которую она выгнала из своего дома.

Но вместо этого она целует меня и покусывает нижнюю губу.

— Я люблю тебя, Максим. Как бы это ни было аморально и неэтично, я, черт возьми, люблю тебя.

Я ошеломлен настолько, что не могу сказать ни слова. Она часто бывает нежнее после того, как кончит. Она всегда была такой. Более мягкой и податливой, когда ее тело приходит в себя после оргазма, задолго до того, как она вспомнит, кто довел ее до этого. Но я никогда не ожидал услышать такие слова из ее уст.

Делаю шаг назад и берусь за верхнюю часть ее бедер. Меж ее ног всё блестит, щель покрыта ее соком. Я бы сказал это в ответ только ради шанса оказаться внутри нее. Проскользнуть мимо этой теплой влаги и погрузиться в ее киску.

Но я отвожу взгляд от того, от чего у меня течет слюна, и поднимаю его на ее глаза.

Не знаю, как реагировать на то, в чем она только что призналась. Любовь дается мне нелегко, и я не уверен, что это именно она. Любовь ли это — чувствовать себя абсолютно никчемным без нее? Будто я не могу сделать глубокий вдох, если ее нет рядом? Это ли желание отдать ей всего себя, открыть то, что я никогда не хотел показывать другому человеку?

Как мое сердце, например. Каким бы почерневшим и испачканным ни был этот орган, я всё равно вручил бы его ей и надеялся, что она не выбросит его в мусорку, где ему, вероятно, и место.

Мой шаг назад меняет выражение ее лица, смывая уверенность. Не хочу причинять ей боль, поэтому снова сокращаю дистанцию и стаскиваю ее задницу со столика. Она смотрит на меня, и я пытаюсь найти в себе ту же уверенность, чтобы признать, что люблю того, кого абсолютно не должен любить.

Поднимаю руку к ее горлу и приподнимаю ее на цыпочки. Она выпячивает нижнюю губу в грешной думе, и я наклоняюсь и кусаю ее.

— Если бы ты приказала мне прямо сейчас убить себя, — говорю я, — я бы перерезал себе горло, держа тебя на руках. Я бы истек кровью ради тебя.

Это кажется проще, чем сказать то, что она хочет от меня услышать. То, что я хочу сказать. Это слово похоронено так глубоко в моей диафрагме, что я не знаю, смогу ли его откопать. Я, блядь, пытаюсь.

Выражение ее лица говорит мне, что сказанного недостаточно. Если бы ей было приятнее видеть меня мертвым, я бы сделал это без колебаний. Но это гораздо сложнее. Колебание смехотворно долгое, пока я пытаюсь признаться в своих чувствах. Если бы я не любил ее, было бы проще. Лгать — моя вторая натура.

Но нет, любовь к ней — это, блядь, правда.

— Что, если я не могу сказать этого, док? Есть ли в твоих книжках диагноз для этого?

Мои руки скользят вверх по ее телу и сжимают талию.

— Я бы сказала, что ты — психопат, Максим, как я всегда и думала. Психопаты не способны на ту же любовь, что испытывает большинство из нас.

Наклоняюсь к ее губам.

— Я зависим. Одержим. Но есть нечто большее.

— Любовь?

— Да, в той мере, в какой ее может чувствовать психопат.

Беру ее на руки и несу в сторону спальни, но это выражение на ее лице, эта тень разочарования, не исчезает.

Устраиваюсь между ее ног и раздвигаю их. Рот скользит по ее щели, слизывая всю скопившуюся там влагу. Раздвигаю ее языком и бью по затвердевшему клитору. Мои руки поднимаются к ее бедрам, и я сжимаю их, пока она не начинает стонать. Ем ее, пожираю, пока она не начинает истекать.

Собираю влагу и вывожу буквы «Л», затем «Ю» у нее на груди. Снова окунаю палец для «Б» и «О». Снова для «В». И затем для «Ь».

— Ты не можешь прочитать написанное слово глазами, — говорю я, — но ты можешь почувствовать его, правда? Тепло, прежде чем оно остудит твою кожу. Ты можешь почувствовать его там. Просто мое прикосновение. Вот что я чувствую. Чувствую жар. Память о твоем прикосновении. Это делает меня счастливым так, как я не заслуживаю.

Снова ныряю между ее ног и ем ее, пока ее ноги не начинают дрожать у моей головы. Мои руки соскальзывают и устраиваются на ее бедрах, удерживая их раздвинутыми, пока я снова подвожу ее к краю.

— Хочу кончить с тобой внутри себя, — задыхается она.

Никогда не был так готов исполнить чью-либо просьбу. Я изнывал по ней.

Отчаянно нуждался.

А тот факт, что она хочет меня внутри себя и умоляет об этом? Ничто не могло удержать меня от нее.

Взбираюсь на нее. Ноги обвиваются вокруг меня, пока я расстегиваю джинсы и достаю свой член. Кладу его на ее пропитанную щель. Жар обжигает меня, но я отвожу бедра назад и вхожу в нее.

Рай. Гребаный рай.

Ближе всего к такому месту я мог бы быть только внутри нее.

Она вскрикивает, когда ее стенки растягиваются, чтобы вместить мою толщину. Поднимаю руку, сжимаю в ладони ее идеальную грудь, прежде чем переместить хватку к горлу. Переношу вес на ноги, трахая ее с рукой на ее шее.

Руки сжимают мое запястье, и на лице мелькает тревога, пусть даже на мгновение. Если она беспокоится, что я могу ее убить, то зря. Жизнь без нее была бы невыносима. Мне просто нравится, как она выглядит подо мной, — с моей рукой на ее тонкой, хрупкой шее. Сила, возможность отнять ее жизнь бурлит в крови, но мысль об этом вызывает тошноту.

Потому что я слишком сильно ее люблю.

Я прекращаю толчки. Всё движение замирает. Кажется, я даже перестаю дышать. Такие, как я, могут подделывать эмоции, когда это требуется. Мы можем маскироваться и говорить то, что люди хотят от нас услышать, или то, что мы должны говорить в данной ситуации. Когда