человек плачет, мы знаем, что должны спросить, всё ли в порядке, даже если нам всё равно или мы не чувствуем никакого сочувствия.

Но меня никто не подталкивал. Она даже не обмолвилась об этом ни словом. Эта мысль пришла сама. Из моего собственного ебнутого разума.

Я снова вхожу в нее. Сильно. Быстро. Потому что мне нужно вогнать в нее это чувство, раз я не могу его сказать. Она сжимает мой член, спина выгибается, и она приподнимается против моей руки. Кладу одну руку на ее низ живота и прижимаю ее к кровати, чтобы я мог вбиваться в нее еще яростнее. Чтобы чувствовать, как она кончает на моем члене.

— Максим! — кричит она, и ее ритмичные спазмы говорят с моим членом на языке любви.

Отпускаю ее горло и прижимаю к себе, чтобы она могла выкрикивать свое наслаждение в мою плоть. Никогда в жизни не чувствовал себя так близко с кем-либо, как в этот момент.

Кончаю вместе с ней, в то время как ее киска выжимает жизнь из моего члена. Наполняю ее и остаюсь внутри, пока мой член не обмякает. Семя стекает из ее киски. Я и она, смешанные. Собираю всё двумя пальцами и заталкиваю обратно.

Она — моя.

И всем своим существом, даже если я не могу произнести это слово на букву «Л», я принадлежу ей.

Эпилог. Сара

Часы тикают у меня над головой, и я слышу каждую миллисекунду. Сегодня мне сложно сосредоточиться на клиентах. Слишком много мыслей в голове.

Как могу я разгуливать тут, притворяясь этичным, уважаемым психотерапевтом, когда готова опуститься на колени перед клиентом, стоит ему лишь чуть приспустить молнию? Хотя, не перед любым клиентом.

Только перед ним. Только перед Максимом.

И словно сама мысль о его имени вызывает его, как какую-то ебанутую фантомную галлюцинацию, он материализуется в дверном проеме. Его взгляд скользит к моей груди, когда он входит в кабинет и садится в кресло напротив меня.

— Привет, док, — говорит он, и эти завораживающие глаза поднимаются к моим. Теперь в них совершенно иной смысл.

— Максим, — отвечаю я, садясь в свое кресло напротив него.

Его взгляд следит за каждым моим движением. За тем, как я закидываю ногу на ногу. За планшетом, который кладу себе на колени. За моими глазами, когда они встречаются с его глазами.

— Я принес тебе перекусить, — говорит он, протягивая контейнер с дыней. — В этот раз без сюрпризов.

— Сюрпризов? — переспрашиваю я, хотя, возможно, не хочу знать.

Он прочищает горло и качает головой.

— Поговорим об этом позже.

Пододвигаю к нему папку из крафтовой бумаги, и он усмехается, прежде чем взять ее.

— Это мой приговор? — спрашивает он, его массивные пальцы скользят по папке.

— Что-то вроде того.

Он открывает ее и пролистывает пару страниц. Его глаза пробегают по словам, пока он читает. Полные губы медленно приоткрываются.

Максим роняет папку с колен, и листы бумаги, документирующие всю его криминальную историю, рассыпаются по полу. Когда он встает и подходит ко мне вплотную, его ноги смыкают мои бедра. Он наклоняется надо мной и хватается за подлокотники кресла. Мое дыхание прерывается, и он вытесняет воздух из моих легких, целуя меня.

— Не могу поверить, что ты солгала ради меня, док. Образцовый пациент? Значительные успехи в терапии? Уже не тот человек, что вошел к тебе в кабинет? Док... ты же знаешь, что всё это ложь. Я никогда не был образцовым. Ни образцовым ребенком. Ни образцовым заключенным. И уж точно не образцовым пациентом.

Он поднимает ногу и вставляет ее между моих, раздвигая их. Вздрагиваю от его прикосновения, несмотря на слова, слетающие с его губ. Но он прав. Я лгу ради него. У меня нет другого выбора. Если бы сказала правду, у меня бы отняли его, а этого допустить никак нельзя. Как-то так — из попыток изменить таких, как он, я скатилась до игры по его правилам — самым глубоким, самым темным желаниям.

Наверное, потому что его самое глубокое желание — это я.

— Не позволю тебе вернуться в тюрьму, — говорю я.

— Ты — очень плохая девочка.

— А я думала, ты сочтешь меня хорошей.

— За ложь? За риск карьерой? Док, это плохой и очень глупый поступок.

— Значит, я глупая. Я уже всем рискнула, и это мой выбор — продолжать это делать. Ты оставил мне так мало выбора. Позволь хотя бы этот.

— Если хочешь позволить мне разрушить твою жизнь — что ж, пусть будет так.

Мой подбородок приподнимается.

— Разрушь меня, Максим.

Он просовывает руку между моих ног, отодвигая ткань и погружая пальцы внутрь. Пальцы сжимаются под подлокотниками кресла.

— О, док, я тебя, блядь, разрушу, это уж точно. Ты будешь сломана для любого другого мужчины. Не сможешь кончить так, как я заставляю тебя кончать. Никто не может трахать тебя так, как трахаю я.

Его свободная рука поднимается к моей шее и сжимает ее. Рука напрягается, когда он вгоняет в меня пальцы в такт каждому слогу. Он подчеркивает их, загибая пальцы внутри, пока трахает меня ими.

— Потому что я живу и дышу тобой, доктор Сара Ривз.

— Это нездорово.

Он усмехается.

— Ничто в этом не здорово. Или умно.

Он поднимает меня за горло и перегибает через подлокотник кресла.

— А теперь положи руки на подлокотники и давай оба будем чертовски больными.

Раздвигает мои ноги коленом и срывает трусики с тела, расстегивая свои джинсы. Его член трется о внутреннюю поверхность моего бедра, прежде чем войти. Сила толчков сдвигает кресло назад. Между каждым толчком нет никаких ограничений, он заполняет меня до предела. Он всегда выводил меня за мои пределы.

— Я не продержусь долго, когда ты вот так, — стонет он, — перегнутая так, как я фантазировал. Твоя идеальная задница прижата ко мне. Твоя сладкая, мокрая пизда, сочащаяся для меня.

Он поднимает меня и прижимает мою спину к своей груди.

Кусаю себя за руку, чтобы подавить крик наслаждения, пока он одурманивает мой разум каждым яростным толчком внутри меня. Хотя, возможно, я и плохой доктор, я его хорошая девочка, и это всё, кем я хочу быть.

Неэтично. Аморально. Но я принадлежу ему.

Notes

[←1]

2 метра и 1 сантиметр

[←2]

1,524 метра

[←3]

30,48 метра

[←4]

Дофамин — это один из нейромедиаторов, продуцируемых эндокринными клетками головного мозга. Любые моменты, доставляющие человеку радость, — вкусная еда, приятные запахи, общение с домашним питомцем, долгожданный