в похлёбку живолист, а тысячеголов его эффект усилит в разы. Он, правда, и сонливость вызывает, но это в больших количествах. А если добавить в еду совсем немного, то сонливости не будет, а лечебный эффект остаётся. Считай, это основа любого исцеляющего зелья. Ну, или рассольника.

Он снова хитро поглядел на меня, а я стоял ошарашенный и глядел в пространство.

Передо мной зависло уведомление от системы.

Вы получили урок от наставника.

Травничество +7

Зельеварение +6

Вот и еще способ быстрого развития. Не только я могу учить Сёму, я и сам могу учиться. А ведь Антоний всего пару слов сказал, и такой прогресс!

Я стоял и чувствовал, как в голове, несмотря на боль, щёлкают шестерёнки. Если добавить оба ингредиента к моим рецептам, то эффекты подскочат на порядок. Каша с бодрянкой и хрустальником давала бы огромный прогресс. А рассольник с тысячеголовом заживлял бы раны за ночь.

— Как вы определили состав моих блюд так точно? — вырвалось у меня. — Вы же только попробовали.

Я заметил хитрый взгляд Антония. Он явно был доволен произведённым эффектом и ждал, когда я начну его расспрашивать.

— Я тридцать лет зелья варю, парень. И ещё двадцать до того учился. Язык не обманешь. Каждая трава имеет свой особый вкус и текстуру. Ты ведь не думаешь, что за неделю, или сколько ты там травки изучаешь, сможешь меня опередить?

— У меня нет столько времени, — тихо сказал я.

Антоний помолчал. Постучал пальцем по столу, что-то прикидывая. Потом кивнул.

— Завтра с утра приду, — сказал он. — Принесу немного хрустальника и тысячеголова. Покажу, как выглядят, как пахнут, как с ними обращаться. Дальше сам ищи.

— Спасибо!

— Не благодари, не только для тебя это на пользу пойдёт. — Он придвинул пустую тарелку. — Лучше добавки плесни, давненько я так вкусно не ужинал.

Я потянулся за черпаком, и в этот момент со стороны ворот раздался крик, от которого у меня заломило в висках.

— Симеон! Сёмка! А ну иди сюда, паршивец!

Во двор ворвалась невысокая, коренастая, женщина с засученными рукавами. Она вся раскраснелась от злости и выискивала паренька недобрым взглядом. Углядела Сёму, который как раз нёс стопку чистых тарелок от корыта, и ринулась на него, как коршун на цыплёнка.

— Ты где шляешься целый день⁈ — Она схватила парня за ухо. — Дома дров не наколото, воды не натаскано, отец спину сорвал, а ты тут не пойми чем занимаешься!

— Мам, я помогаю! — Сёма попытался вырваться, но мать держала крепко. Тарелки в его руках опасно звякнули.

— Помогает он! Кому? Этому? — Она ткнула свободной рукой в мою сторону. — У которого ни кола, ни двора, ни родни, ни совести? Ты знаешь, что про него говорят?

— Ну, мам! Перестань…

— Не мамкай! Марш домой! И чтоб ноги твоей тут больше не было!

Сёма бросил на меня отчаянный взгляд. Я и рад бы вмешаться, но что я скажу? Это его мать. Мне бы со своими делами разобраться, не хватало ещё в чужие лезть.

— Ох, избавьте меня от этого, — пробормотал я, потирая виски.

И тут заговорил Антоний.

— Ты чего орёшь, Татьяна? — негромко спросил он.

Женщина замерла, как вкопанная, и медленно повернулась к старику. Из разъярённой фурии она превратилась в почтительную и приличную даму.

— Дед Антоний… Ой, здравствуйте, я вас не заметила… А я тут за Симеоном пришла…

— Вижу. Пришла и орёшь на всю округу. А парень, между прочим, делом занят, погорельцам помогает. — Антоний говорил спокойно, не повышая голоса, но каждое слово слушали почтительно, а мать Сёмы и вовсе втянула голову в плечи. — Видишь, у людей таверна сгорела, им помощь нужна. И твой сын единственный, кто отозвался и пришёл помогать.

— Так я чего, — смущённо пробормотала Татьяна, отпуская ухо Сёмы. — Я ж не против, но дома…

— Дом подождёт, — весомо заявил Антоний, и она кивнула. — А помогать соседям — это по-людски поступать. Скажи спасибо, что у тебя сын не лоботряс какой-нибудь, а работящий парень. Он здесь и метёт, и носит, и моет, и ни от какой работы не отказывается. Другим пример. — Антоний помолчал и добавил тише: — Кстати, спину твоего мужа я завтра посмотрю. Пусть с утра зайдёт.

Женщина открыла рот, закрыла. Открыла снова, но слов так и не нашлось. Сына она уже отпустила, будто и не держала, и о недавней сцене свидетельствовало лишь полыхающее алым ухо Сёмы.

Татьяна смущённо разгладила руками передник.

— Давайте я вас ужином угощу, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал приветливо. — Присаживайтесь. Рассольник свежий, компот из лесных яблок и груш. За счёт заведения.

Женщина посмотрела на меня, на Антония, на Сёму, который мгновенно сориентировавшись, уже бежал за угощением для матери. Набрала полную грудь воздуха, а затем просто села за стол, глядя перед собой, будто провинившаяся девчонка.

Наконец перед ней оказалась полная тарелка.

— Вот, мам, попробуй.

Она ела настороженно, будто ожидая подвоха. Сначала первая робкая ложка, потом вторая, медленнее, уже вслушиваясь во вкус. Третья… И тут лицо её изменилось. Морщины на лбу разгладились, плечи опустились, и она вдруг слабо улыбнулась.

— А ничего так, — пробормотала она, зачерпывая снова. — Погуще бы, но ничего. Огурцы, что ль?

— Солёные, — подтвердил я.

— Надо ж, суп из огурцов, — она покачала головой. — А компот?

— Из яблок и груш. Лесных.

Она попробовала компот, причмокнула и уже тише, без прежнего напора, сказала:

— Ладно, пускай помогает. Но чтобы к ночи дома был. И чтобы завтра дров наколол. А я завтра вам огурцов передам, и у меня ещё кабачки засоленные. Погорельцам ведь помогать надо.

Сёма за её спиной показал мне большой палец и беззвучно выдохнул.

Антоний допил вторую кружку компота, поднялся и пошёл к выходу. Проходя мимо, напомнил:

— Завтра с утра принесу хрустальник и тысячеголов. Не проспи.

И ушёл, не оглядываясь.

Ужин тянулся медленно. Люди приходили, ели, хвалили, уходили. Приходили новые.

Система регулярно прибавляла новые очки прогресса к травничеству и зельеварению. А ещё уровень таверны рос как на дрожжах. Я сам не заметил, как он вырос аж до 148,87 очков прогресса. Особенно много прибавилось после посещения Антония и недавнего путника. А ведь это выше, чем когда тавена была целая и