и сбивалось, заставляло все вокруг содрогаться, словно хотело вырваться на свободу.

Множество путей перед ней дрожали тоже, превращаясь в широкую и ровную дорогу. Пространство начало раздвигаться, создавая подобие просторного и безопасного коридора.

Одаренная способностью открывать дороги, сейчас она их буквально проламывала, и пьяный дикий восторг грозил захватить ее саму, увлечь, заставить поверить, что так с этого момента будет вечно.

Роланд все еще стоял за спиной, смотрел на нее, не в силах отвести взгляд, и Герда прикрикнула, не поворачивая головы:

— Иди! Я сама выберусь!

Она ожидала, что придется рискнуть концентрацией, потратить силы на объяснения и уговоры, но Роланд и правда понимал слишком много. Коротко кивнув и выразив тем самым свою благодарность, он сорвался с месте, оставив ее наедине с подчинившимися ей путями.

Печати на руках наливались зеленым так, что этот свет начинал окутывать пальцы. Татуировка с ключом провалилась под кожу, вплавившись в кость, даря возможность управлять дорогами и самыми маленькими лазейками в пространстве по своему усмотрению.

Она глубоко вдохнула, позволяя смрадному, пропитанному смертью и страхом воздуху заполнить легкие, сливаясь с болотами, становясь их частью.

Где-то далеко-далеко шуршала листва — Королева спешила к ним, и Герда преградила ей путь, заставила заблудиться в переплетающихся ветвях ее собственного царства.

Хотела Мэй помочь или помешать, — прямо сейчас времени на то, чтобы разбираться, не было.

Она смотрела только на Роланда, ограждая его и гарантируя ему неприкосновенность от болот и всех, кто когда-либо обитал здесь.

На фоне общего гула послышался тонкий отвратительный визг, инородный звук, на который среагировала даже Мэй.

Понимая, что возможность представилась уникальная, Герда, тем не менее, не стала к нему прислушиваться. Звук мог исходить откуда угодно, казалось, он раздавался одновременно со всех сторон, а силы были слишком дороги.

Роланд добрался.

Герда почувствовала, как болота вздрогнули снова, когда он разорвал защитный круг, и в этот же миг дорога под ней перестала вибрировать.

Моргнув, она опустила дрожащие, плохо слушающиеся руки и опустилась, — почти свалилась — на землю.

На болотах не наступила тишина, и густая материальная тьма не рассеялась, но все это осталось в стороне. Сотканное и оформленное ею самой пространство гарантировало безопасность, возможность опереться о стелющуюся дорогу ладонями и рассмеяться тихо и почти безумно.

Получилось.

Все получилось так, как должно было. Так, как она пожелала.

Невыносимо хотелось закурить, но Герда не позволила себе полезть в карман за сигаретами, потому что не была уверен в четкости собственных движений и не хотел устроить ещё один пожар.

Она не знала, сколько просидела так, отгороженной от звуков и запахов, пьяная от головокружения, от успеха, от силы и ее отката. Время сжалось до размеров булавочной головки, а после растянулось в бесконечность.

Не пытаясь больше прощупать Роланда и узнать, как у него и остальных дела, она спустя бесконечно долгую вечность поднялась и побрела обратно к своей машине.

Глаза закрывались сами собой, а последние силы уходили на то, чтобы не пошатнуться и не упасть.

Болото подчинилось ей, дороги легли под ноги сами как надо, но терять бдительность и выпускать их из повиновения было опасно. Чересчур непредсказуемая местность, слишком большая сила воздействовала на нее извне.

К утру здесь все успокоится, это Герда знала точно. Тьма рассеется, болота поглотят и уничтожат ее сами. Протоптанные людьми и неведомые им потаенные тропки вернутся на свои места, а следы пламени на поляне покроются травой и густым мхом.

Болота скроют свои секреты, уничтожат свидетельства того, что кто-то или что-то сумело взять власть над ними. Затаятся, но не простят.

Заставляя себя идти вперед, Герда вслух, но очень тихо соглашалась с ними в том, что это правильно.

Сердце Нового Орлеана билось где-то глубоко внизу сильно и ровно.

Это место уже победило, не сдалось людям, отвоевало себе свою территорию.

Оно укреплялось и возрождалось, хранило свои тайны.

Все еще слишком ошеломленное, оно пока не определилось, является ли она теперь врагом, но прямо сейчас это и не было важно.

Ей в любом случае дадут уйти, а дальше…

Дальше они дадут знать. Или свяжутся с ней напрямую, или Мэй скажет Роланду.

Вековые, увитые растительностью деревья еще не остались позади, но Герда уже видела пикап. Дорога кончилась, вокруг снова стало темно, но никто и ничто ей сейчас не препятствовал.

Она все же поскользнулась на мокрой траве, поддавшись искушению смежить веки на долю секунды, и непременно упала бы, если бы ее не подхватили знакомые сильные руки.

— Черт возьми, пиявка!..

Голос Селины донесся до сознания сквозь густую пелену, и, отстраненно удивившись, откуда она здесь взялась, Герда все же отключилась, напоследок услышав ответ:

— Я говорил, что от нее будет до хрена проблем.

В следующий раз ее сознание вспыхнуло поразительно ярко, когда под ногами оказались деревянные ступени. Сидя на них, Герда привалилась виском к перилам, как к старому другу.

Она не была уверена в том, что Линс и Лоран ей не померещились, не стали обманом и умиротворяющей галлюцинацией болот. Не помнила, как добралась до особняка — вести машину она точно не могла.

По-дурацки улыбаясь плохо слушающимися губами, Герда подумала о том, что, возможно, это ее сознание агонизирует, умирая в наказание за содеянное в глубине болота. Что Роланд так её и не дождется. Что сама она так и не сумеет выполнить обещание данное в первую очередь себе. Оставит любовнику напоследок не приятные воспоминания, а колоссальное чувство вины за то, что позволил себе довериться глупому человеку…

Однако теплое дерево было реальным. И отдаленный шум, и голоса, и прохлада, возникшая, когда лохматая женщина с паучьими руками-ногами внимательно заглянула ей в лицо.

Впервые она подняла голову, не скрываясь за волосами, Герда смогла рассмотреть, что ее кожа была сморщенной, чернильно-грязной. Вместо рта она приоткрыла наполненную мелкими и острыми зубами пасть, а глаза — белесые, с черными вертикальным зрачками, — оказались поразительно заинтересованными.

Герда попыталась улыбнуться ей, поблагодарить за столь высокое беспокойство о собственной ничтожной, по их меркам, персоне, но не вышло — голова сама по себе клонилась на бок.

— Гера! Не спи, дорогая. Давай..

Дэнни тоже был вполне материальным.

Герда не смогла ему ответить, но сделала над собой усилие, чтобы подняться, оперлась на подставленное плечо.

В душе было скользко, противно и мокро, как в дождь на болотах. Она непременно упала бы, если бы Дэн не поймал снова, не потянулся к мочалке сам, приговаривая на ухо нечто неразборчивое, но успокаивающее, теплое.

Он помогал и убаюкивал, отгонял своим присутствием