Даррен пожал плечами и закурил, подвинул пепельницу к себе ближе. — Роланд попросил меня тебя дождаться. Сказал, что ты хрен знает что можешь устроить, если полезешь выяснять что к чему сама.

Перспективы беседы со Смотрящим всё ещё были весьма туманны, но эти слова отдались внутри приятным щекочущим теплом.

— Обещал меня прикончить?

Даррен хрипло и весело рассмеялся, щурясь от дыма.

— Если и обещал, то не при мне.

Герда кивнула и вернулась к кофе, пытаясь думать.

Если бы Роланд был зол на нее всерьёз или в городе творилось нечто непотребное, Даррен бы ей сказал.

Ведь сказал бы?

— Даррен, а…

— Да расслабься ты, — улыбка наблюдавшего за ней оборотня стала ироничнее и шире. — Покури, выдохни. Новый Орлеан по-прежнему стоит, Мэй точит когти у себя на болоте. Она дама специфическая, сама понимаешь, образ жизни, но Роланд договорится. Он со всеми умеет договариваться.

В том, как это было сказано, чувствовались глубокое и искреннее уважение и уверенность.

Герда сняла турку с огня, огляделась в поисках чашки и кивнула в знак признательности, когда Даррен указал направление.

— Он очень спешил вас спасти, но не мог добраться.

— Я знаю. Он сказал, — Даррен повернулся и подвинул к ней пепельницу, становясь серьёзнее. — И, кстати, спасибо. Нам правда приходилось хреново.

— Мне жаль, что…

Она сбилась, закуривая, но волк перебил:

— Прекрати. Всё обошлось. Роланд притащил нас сюда, потом кому-то позвонил, и нам всем поставили какой-то хитрый предохранитель, чтобы не бросались на вас снова. Жутко неудобно, как ошейник, но хотя бы оставляет свободу.

Герда едва не пропустила момент, когда пришла пора сбить с сигареты пепел.

Затушив её, она потерла лицо ладонями, успокаиваясь.

Всё было хорошо. Все были живы и относительно здоровы, Роланд спал наверху, болота успокоились…

Ее недальновидность никому не причинила серьёзного вреда.

— Я достану эту дрянь, чем бы она ни была.

— Достала ты её уже крепко, — неслышно появившийся в дверях Роланд пересек кухню и остановился за ее стулом, положив руки на спинку.

Он снова был прекрасным и живым, и на нём изумительно смотрелось чёрное — свободные брюки с множеством накладных карманов и чёрная же футболка с широким воротом, опознанная Гердой, как Армани.

— Спасибо, Даррен.

— Всегда рад, Смотрящий, — Даррен допил кофе одним глотком и поднялся. — Пойду. Хочу домой, на свой диван.

— Возьми такси. Деньги в прихожей.

— Обижаешь.

— Беспокоюсь.

— Спасибо, — Даррен остановился напротив, разглядывая Роланда. — Полгода на болотах. Хочу пройтись, полюбоваться городом.

Тот кивнул, соглашаясь со справедливостью такого желания.

— Кристе привет.

Оборотень улыбнулся кривовато, но почти смущённо.

— Что, тоже считаешь это извращением?

— Как Смотрящий или как тот, кто спит с человеком?

Даррен рассмеялся негромко и качнул головой:

— Один — один!

Он ушёл расслабленной усталой походкой, а Герда осталась сидеть.

Роланд всё ещё стоял над ней, и сердце забилось чаще, сладко и восхитительно.

Он склонился чуть ниже, посмотрел на ее затылок.

— Тебе нужно что-нибудь? Еда или ещё что-то?

Это был не тот вопрос, который она ожидала услышать. Заданный совсем не тем тоном.

Внутренняя дрожь, наконец, почувствовалась в полной мере, и Герда нервно облизнула губы.

Роланд не касался ее, словно оставлял пространство для манёвра и выбора, и она дотронулась до него сама.

Положив ладонь на его руку, запрокинула голову, упираясь затылком ему в живот и заглядывая в лицо снизу вверх.

— Мне нужен твой член во мне. Если можно, немедленно.

Роланд встретил ее взгляд, оставаясь заметно напряжённым, но постепенно на его губах наметилась многообещающая улыбка.

Глава 18

Оказалось, что трахаться ей хотелось сильнее, чем есть.

Опустившись сверху, Герда дала себе всего пару секунд на то, чтобы отдышаться и обрести равновесие, а после начала двигаться так, что Роланд вынужден был придержать ее за бедро из опасений, что он травмируется.

Герда не опасалась ничего. Она сбрасывала дикое, заставляющее мышцы мучительно звенеть, напряжение, и вместе с тем доказывала самой себе, что все увиденное ею после пробуждения реально.

Роланд проснулся и снова жив, прекрасен, заинтересован в ней.

Они выбрались с болот, и Смотрящий успел вывести остальных.

Он не зол настолько, чтобы вышвырнуть вон и потребовать убраться из города без объяснений.

Опустив ресницы, Герда впервые полностью сосредоточилась на собственных чувствах. Она не пыталась доставить удовольствие любовнику, сделать процесс ярче или удивить. Роланд согласился с ее пожеланиями, а значит, это было в первую очередь для нее — жестко, часто, глубоко, так, чтобы дышать было нечем, а кожа становилась болезненно чувствительной и горела огнем.

За время, проведенное в Новом Орлеане она подсела на Роланда, как и на любое другое острое, дорогостоящее, чреватое непоправимыми последствиями удовольствие — быстро и непоправимо, так, что уже почти не могла обойтись. Ей нравилось чувствовать его в себе и на себе, доверять ему полностью и безоглядно и думать, что так просто есть и еще какое-то время будет.

Задыхаясь от бешеного темпа, от жадности и сжигающего изнутри жара, она не придавала значения тому, что через раз на выдохе с губ срывается его имя — то умоляюще, то жалобно, то требовательно, то восторженно. Так много разных оттенков и интонаций, так много еще нереализованных возможностей…

Слегка опешивший от такого пыла поначалу Роланд быстро пришел в себя, приспособился.

Не снимая Герду со своего члена, он почти сел, притянул к себе ближе, и, усмехнувшись в ответ на беспомощный влажный взгляд, погладил костяшками пальцев по спине, потом с нажимом — по позвоночнику, перехватил за бока удобнее.

Он не мешал ей двигаться и навязывать свои правила, почти подчинившись, и вместе с тем, смотрел так, что у Герды загорались щеки.

Он будто видел ее насквозь, заглядывал в самую душу, знал о ней нечто такое, о чем даже она не догадывалась, и это было поводом перестать бороться с собой. Никакого “правильного” и “неправильного”, “уместного” и не слишком. Казалось, ее хотели любой, и она не отказывала себе в удовольствии набрасываться так жадно, будто подобное было позволено ей в первый раз.

Понимая, что нежность это последнее, в чем она сейчас нуждается, Роланд не пытался целовать. Отдавал умопомрачительно тихим голосом приказы, просто испепелил взглядом, и, кончая на нём, Герда чувствовала себя не то умирающей, не то воспарившей в небеса.

Во второй раз Роланд полностью взял дело в свои руки, и, прижимаясь щекой к подушке и едва дыша, она была этому запредельно рада. Ослабевшие колени разъезжались, руки дрожали, и если бы Роланд не удерживал ее бедра, она, вероятно, просто упала