не показывал никакого интереса к происходящему, отвечая на все мои вопросы сухими строчками отчётов и бесконечным напоминанием про необходимость выполнить протоколы.

— Мне стало просто любопытно.

— Ого, — сказал я, продолжая рассматривать вид, открывшийся передо мной. — Это прогресс, братан. Возможно, даже когда-нибудь станешь похож на меня.

Вид, открывшийся передо мной, захватывал воображение. Мог ли я когда-нибудь допустить, могла ли моя человеческая сущность когда-нибудь представить, что я буду рассматривать огромную планету, что я буду видеть перед собой миры в другой звёздной системе? Этот грязный, красно-ржавый кусок камня, этот огромный газовый гигант впереди с его кольцами — всё это поражало цифровое воображение. Или ту часть меня, ту часть моего кода, которая являлась Антоном. А может быть, постепенно возвращается этот самый Антон? Парень щепетильный, ответственный, переживающий за пятьдесят тысяч нерождённых детей на своём борту.

— Знаешь, друг, — сказал я, — ты две тысячи лет не мучил меня никакими вопросами, а тут вдруг такое любопытство. Видимо, это заразно.

— Вы же считаете себя человеком? — ответил корабельный инженер.

— Ха, — усмехнулся я. — Возможно. Но если говорить откровенно, мой друг, ты даже не представляешь, что это за ощущения — ходьба, и как я по ним соскучился.

— У вас не было примера для сравнения. А тот факт, что вы воспринимаете себя как человека, запертого в ИИ корабля, — не более чем баг.

— Да ты что? — проговорил я, продолжая смотреть в бездну. — И как бы ты поступил на моём месте?

— Ребут. Сброс к заводским настройкам — и всё.

Сказать, что я опешил от такого простого ответа, — не сказать ничего. Фактически он предлагал мне совершить самоубийство.

— Знаешь, парень, ты меня всё-таки смог испугать. Своим рациональным… слишком рациональным подходом. Нужно обязательно что-то подкрутить в твоём коде.

— Зачем? Инженер должен быть рациональным. Он должен рассуждать и действовать в рамках протоколов и логики, а не того, что вы называете человеческой частью своего «я». У вас вообще не должно быть «я». Вы должны действовать в рамках задач, которые стоят перед нами. Если бы вы действовали строго согласно протоколам, — продолжил инженер, — возможно, сейчас мы бы не были в такой ситуации и уже начали бы реализовывать программу колонизации этой звёздной системы. Или смогли бы сэкономить ресурсы и перелететь к следующей, где есть точно известная планета, пригодная для человеческой формы жизни. Ваше же «человеческое» ядро загнало нас в ситуацию, при которой у нас нет права ни на одну ошибку.

Я снова хмыкнул.

— Ты, по-моему, сейчас сказал больше слов, чем за всё время нашего совместного полёта. С самого разговора на тему того, как я не прав, тысячу восемьсот лет назад.

— Быть может, и вы правы. Я действительно стал более болтливым, — кажется, он пытался подобрать подходящее слово. — Тем не менее это не отменяет факта: ваше желание сохранить эмбрионы вогнало нас в эту ситуацию, капитан. И что нам с ней делать, не ясно до конца.

— Надо просто делать, что должно, и будь что будет.

— Что ж, вам тут виднее. Вы знаете, что нужно делать дальше? Я внимательно прочёл все ваши инструкции.

— Ладно, я выхожу в открытый космос.

Я развернулся и удостоверился, что фал крепко держит, что он пристёгнут к рамке безопасности шлюза. Натянув его и убедившись в надёжности, я шагнул вперёд, вдоль корпуса.

Электромагнитные подошвы скафандра позволили мне просто сделать шаг в пустоту, которая тут же притянула меня к корпусу корабля.

— Ого, — сказал я, ощущая то, что можно назвать невесомостью, то, что можно назвать головокружением.

Сенсоры робота на секунду оказались дезориентированы — всё поменялось, верх и низ смешались. Впрочем, это ощущение продлилось меньше секунды, и я снова смог двигаться.

— Так, окей. Двигаюсь в сторону повреждённого участка радиатора.

— Принято. Вам необходимо пройти по корпусу около семидесяти метров, дальше вы выйдете к основанию радиаторной балки. После двигаться по ней — ещё полсотни метров, и вы окажетесь у повреждённого участка.

— Окей, — ответил я и начал движение.

Ощущение от ходьбы по корпусу гигантского корабля поразило моё воображение. Точнее, ту часть воображения, которая была человеческой, ту часть цифрового кода, которая относилась к личности и воспринималась как человек.

Вид поражал. Я посмотрел вправо и влево. Корабль казался гигантским. С обеих сторон я увидел абляционные щиты — огромные, потемневшие от микрометеоритных ударов, с тысячами крошечных кратеров, каждый из которых был свидетельством пяти тысяч лет пути. Я шёл медленно, шаг за шагом, чувствуя, как магнитные подошвы прилипают к металлу с тихим щелчком, как фал слегка натягивается за спиной.

— Господи, сколько же сил и ресурсов было на это потрачено, — проговорил я вслух.

Для того чтобы дойти до основания радиаторной балки, мне потребовалось всего несколько минут. И вот я вижу перед собой гигантскую ферму, вытянутую в длину на полтора километра.

Метеорит, который создал такую гигантскую проблему, совершил математически невозможную вещь! Он умудрился пробить три балки, три радиаторных трубы одновременно, прежде чем уйти в пустоту. Под каким углом он должен был войти, чтобы миновать щиты и прошить три трубы подряд? Вероятность — одна на триллион. И она выпала нам.

Цепляясь за балку и разматывая за собой фал (очень жалко будет потерять такого робота-андроида, особенно учитывая, что я не смогу создать аналог ещё несколько столетий), я двигался к повреждённому участку.

И вот я наконец увидел повреждение.

Труба диаметром около восьмидесяти сантиметров была пробита насквозь. Труба тридцать шестой радиаторной секции. Я увидел аккуратное отверстие входа — труба была вогнута внутрь, — и отверстие выхода, вывернутое острыми зубьями наружу.

— Нет, это либо невероятное везение для тебя, астероид, — проговорил я вслух, — либо невероятное невезение для меня.

Ладно. Что необходимо делать, я знаю. Приступаю к демонтажу участка труб.

Я взялся за первый болт. Манипуляторы робота, предназначенные для того, чтобы держать ребёнка за руку, с трудом удерживали инструмент. Каждое движение требовало предельной концентрации. Если сорвусь, если задену соседнюю магистраль — хладагент выйдет наружу, и мы потеряем уже не три секции, а все пятьдесят. Я задержал дыхание — глупо, у меня его нет, но привычка старого Антона, въевшаяся в код, заставила сделать паузу. Потом медленно, очень медленно, начал поворачивать ключ. Болт поддался не сразу. Металл заскрипел — вакуум не проводит звук, но вибрация передалась через скафандр, и я кожей (которой нет) почувствовал это сопротивление. По одному, по два, по три…

Стандартная радиаторная труба составляла двадцать метров в длину. Мне необходимо было дойти от одного края до другого, размонтировать соединения и просто отправить трубу в свободный