class="p1">Защитники сидели вокруг костра, дымя папиросами. Снег перед баррикадой был утоптан до черноты, покрыт битым стеклом, клочками мешковины, щепками, обломками мебели. Товарищ Петр стоял, опершись руками о спинку дивана. Он говорил медленно и громко, так, чтобы каждое его слово было слышно всем сидящим.

– Поймите, защищать баррикаду бессмысленно. У нас только пистолеты и самодельные бомбы. Регулярные, хорошо вооруженные и обученные части разделываются с баррикадами очень просто: часть ведет непрерывный огонь, под его прикрытием солдаты подбираются вдоль стен домов к баррикаде и берут ее приступом. Эта тактика отработана во время Парижской коммуны и взята на вооружение всеми полицейскими государствами Европы. Вы спросите: так для чего мы построили баррикаду, если не для ее защиты? Вопрос правильный. А ответ на него таков: баррикада нужна лишь для того, чтобы выиграть время. Пока солдаты заняты стрельбой, группы из двух-трех боевиков заходят через проходные дворы в тыл и открывают огонь. Другие группы бросают бомбы с крыши. Но бросают беспощадно, не жалея, пусть офицеры решат, что мы сумасшедшие и что с нами лучше не связываться.

Он замолчал и обвел защитников внимательным взглядом. Те слушали с напряженными лицами, кто-то хмурился, кто-то нервно потирал подбородок рукой, некоторые делано улыбались. Когда глаза товарища Петра уперлись в Гирша, ему показалось, будто уличный холод, рывком пробив полушубок и одежду, охватил его сердце.

– Помните, – повысил голос товарищ Петр, – мы начали революцию для того, чтобы свергнуть Николая Кровавого и повесить его сатрапов. Свобода для всех наступит только после их казни. Многим из нас не удастся ее увидеть, мы дрова революции, первая растопка. Поэтому тот, кто боится, может прямо сейчас встать и уйти. Мы не осудим его и не обольем презрением. Мы только сдвинем ряды и станем плечом к плечу, еще ближе, еще теснее!

Дверь в парадное Марковича распахнулась, на крыльцо вышла Татьяна, держа в руках осьмериковый штоф из зеленого стекла. Взоры всех немедленно обратились к нему, а Гирш, пользуясь случаем, беззастенчиво уставился на Татьяну.

У нее было нежное лицо абрикосового цвета, которое бывает у девушек из обеспеченных семей, выросших на свежих сливках, первых овощах и ежегодном отдыхе на минеральных водах. Не красивое, но полное неяркой прелести, с милыми ямочками на щеках и молочного цвета зубками за вишневыми губами.

– Вот, – сказала Татьяна, протягивая штоф.

Распорядитель с почтением принял бутылку, раскупорил и тут же принялся разливать. Все загомонили, многие повскакали с мест. Татьяна скрылась за дверью, а затем вернулась, держа поднос, на котором громоздилась половина копченого окорока.

«Чудеса, да и только – подумал Гирш. – Как столь хрупкая на вид девушка тащит такую тяжесть?!»

Поднос поплыл по рукам, сопровождаемый возгласами одобрения и благодарности. Татьяна, улыбаясь, постояла с минуту на крыльце, а затем скрылась за дверью.

Гирш глотнул холодной водки, закусил куском копченой свинины и подсел к костру.

Двое перед ним негромко переговаривались, отвернувшись от дивана, на котором сидел товарищ Петр. Один из них, невысокий плотный парень с соломенного цвета усами в дырявом полушубке и шапке с наполовину оторванным ухом, втолковывал своему товарищу:

– Петр-то наш, хват хватом. Ишь, как красиво брешет. И складно все. Одно только жаль, что жид.

– С чего ты взял? – удивился второй, широкоплечий небритый мужчина средних лет с шишкой на лбу.

– Я их нутром чую за версту. Он говорит как жид.

– Да он крещеный, – возразил широкоплечий. – Мы когда в дом напротив ходили мебель брать, хозяин разорался, мол, нехристи воруют, так товарищ Петр на образа перекрестился, размашисто так, привычно. И молитву сказал «Отче наш», от зубов!

– Ну и угомонился, хозяин-то?

– Да нет, еще больше орать стал.

– Оно и понятно, жид крещеный – что вор прощеный. Еще хуже, чем неумытый, неперекрашенный.

– Да почему?

– Потому что его отличить можно. А с крещеными хуже некуда. Вроде свой-свой, а ногтем его поскреби – как есть жидовская морда!

– Ну, товарища Петра ногтем не поскребешь. Видел, как он Ванятку одним ударом уложил?

– Дурень твой Ванятка, – презрительно бросил парень с соломенными усами. – У него ж в руках багор был. Хочешь бунтовать – бей багром.

– Сам ты дурень, – обиделся широкоплечий. – У товарища Петра револьвер в кармане. И стреляет он из него – не приведи Господь!

– Да, стрелять он умеет.

Товарищ Петр поднялся с дивана и поднял вверх руку. Шум стих, все замолкли, глядя на вожака.

– Отдохнули, согрелись, перекусили, а теперь за дело, – громко произнес Петр. – Солдаты появятся здесь не раньше завтрашнего полудня. Их прибытие мы сразу услышим – перед нами и позади нас три-четыре баррикады, пальба начнет страшенная. Но до тех пор мы должны подготовиться. Разбиваемся на тройки, кто с кем хочет. Все тройки по очереди дежурят на баррикаде. Остальные готовят проходы для боевых групп. Нужно разведать все черные ходы и проходные дворы. Каждый должен точно знать, куда они ведут. Забитые двери подвалов взломать. Необходимо приготовить и опробовать быстрый подход и уход. Не просто посмотреть, а несколько раз прорепетировать.

– Это как это? – спросил распорядитель.

– Да как на театре, – объяснил товарищ Петр. – Бегом по подвалам и черным ходам в конец улицы. Выскочить из ворот, выхватить пистолеты, быстро пострелять из незаряженного браунинга по воображаемой мишени и стремглав ретироваться. Учтите, от быстроты будет зависеть ваша жизнь. Солдаты не дети малые, быстро сообразят, что к чему. На атаку у вас будет буквально несколько секунд. Все понятно?

– Да уж понятней понятного, – отозвался парень с соломенными усами. – Приступать?

– С Богом! – ответил товарищ Петр.

Начали делиться на тройки. С шумом, хохотом, отталкиванием и громогласным матом. Короткий зимний день уже клонился к вечеру. Солнце вдруг выбилось из-за туч и залило город, вызолотив воздух. Совсем недалеко от баррикады, над заснеженной Москвой-рекой, светился розовый Кремль. Над ним сверкали купола белого Успенского собора, в дымном голубоватом небе угасающего дня плыли кресты. Мирно спали в своих могилах московские патриархи, не подозревая, что новая смута катится на Россию.

Гирш подошел к товарищу Петру.

– Можно мне с вами?

– Конечно. Как зовут тебя?

– Гирш.

Товарищ Петр окинул его испытывающим взглядом.

– Откуда приехал?

– Из Бирзулы.

– Твоему народу, Гирш, революция особенно нужна.

– Я караим. Могу паспорт показать.

– Караим, – товарищ Петр усмехнулся. – Ты не караим, а молодец! Только запомни, караимов по имени Гирш не существует.

– Так что, не берете?

– Почему? – улыбнулся товарищ Петр. – Я такого не говорил.

– Но вот только… – Гирш замялся.

– Что только?

– Только я стрелять не умею.

– Не беда. Завтра с утра я тебя обучу.

Гирш долго не мог заснуть. Ночь