Дима кивнул, но Слава заметил, как напряглись его плечи. Расстаться с оружием – всё равно что отдать часть себя.

– Следующий.

Слава заставил себя говорить.

– Вячеслав. Семнадцать. Готовился в мед. Базовые медицинские навыки: перевязки, уколы, оценка состояния, знание анатомии. Могу помочь.

– Фельдшер у нас есть, – сказала одна из женщин, лет сорока, с усталым, но умным лицом. – Но руки лишними не будут. Особенно мужские.

Последней говорила Маша, тише всех:

– Мария. Шестнадцать. Диабет первого типа. Инсулинозависима. Умею считать углеводы, делать инъекции, контролировать состояние. Разбираюсь в технике – училась на кинотехника. Могу чинить приборы, паять, работать с механикой. И… я наблюдательна. Вижу то, что другие не замечают.

В комнате наступила тишина. Все взгляды были прикованы к ней. К её бледному лицу, к её рукам, лежащим на коленях.

– Диабет, – наконец произнёс Михаил. – Сложно. Инсулин есть?

– Есть. Запас на четыре месяца. Разных типов.

– Покажешь фельдшеру. Он оценит. – Михаил обвёл взглядом стол. – Что скажете?

Обсуждение было коротким и деловым. «Руки нужны»… «Медик пригодится»… «Девочка слабая, но голова, видно, работает»… «Оружие под контролем»…

– Ладно, – Михаил ударил ладонью по столу. – Испытательный срок – две недели. Жить будете в старом доме на окраине, рядом с кузней. Работать будете на общих основаниях. Еду получаете по нормам. За опоздание, саботаж, нарушение правил – выгоняем. Драки, воровство – наказание по решению совета. Вопросы?

Дима поднял голову.

– А правила какие?

– Основные: не брать чужого без спроса. Подчиняться распорядку. Дежурить по графику. Не выходить за периметр без разрешения. Не разводить ссоры. Всё остальное – по ситуации.

– А если на нас нападут? – спросил Слава. – Те бандиты…

– Оборону организуем сообща, – твёрдо сказал бывший военный. – Ваше оружие будет в общем арсенале. При угрозе получите.

Их дом оказался старой, покосившейся избушкой, которую, видимо, использовали как склад. В одной комнате – печь, стол, две кровати. Во второй – груда хлама. Окна были целы, но стены продувались.

– Рай, – с горькой усмешкой произнёс Дима, ставя свой рюкзак на пол. – Со всеми удобствами. В виде дыр в полу.

Но они были слишком усталыми, чтобы жаловаться. Выгребли мусор, разложили спальники на кроватях (одну уступили Маше, Дима и Слава решили делить вторую по очереди), затопили печь. Дым сначала повалил в комнату, но потом тяга наладилась, и стало по-человечески тепло.

К ним постучались. На пороге стояла та самая женщина-фельдшер – Валентина.

– Пришла к тебе, – сказала она Маше. – Посмотреть, что за запасы и как дела.

Осмотр проходил в соседней комнате. Слава и Дима слышали сдержанный разговор: вопросы о дозировках, о типе инсулина, о последних измерениях. Голос Валентины был профессиональным, без сюсюканья. Маша отвечала чётко, как солдат на докладе.

Потом Валентина вышла, кивнула им.

– У неё всё грамотно. Запас хороший. Будем следить. А вам, – она посмотрела на Славу и Диму, – вечером на общий сход. Распределять работы будете.

Когда она ушла, они сидели вокруг печки и ели принесённый кем-то чёрный хлеб с салом и солёными грибами. Еда была простой, сытной, и после дней голодного пайка казалась пиром.

– Что думаете? – наконец спросила Маша, обводя взглядом своих друзей.

– Казарма, – буркнул Дима, отламывая кусок хлеба. – С правилами, начальством и общим котлом. Но… крыша есть. И стены. И, кажется, не съедят сразу.

– Они проверяют нас, – сказал Слава. – Две недели – это проверка. Сможем ли вписаться. Не сломаемся ли.

– А мы? – тихо спросила Маша. – Мы сами готовы вписаться?

Этот вопрос повис в воздухе. Они были троицей, островком в хаосе. Здесь же нужно было стать частью системы. Отдать часть контроля.

– Будем смотреть, – заключил Дима. Он потянулся к своему рюкзаку, нащупал спрятанную в глубине плоскую флягу. Подержал её в руках, покрутил. Потом, с силой выдохнув, сунул обратно. – Пока – без этого. Здесь и так хватает головной боли.

Вечером их позвали на сход. Всё взрослое население заставы – человек тридцать – собралось в той же большой избе. Михаил огласил списки работ на завтра. Диму определили в ремонтную бригаду – чинить забор на северном участке. Славу – помощником к Валентине, разбирать и сортировать медицинские запасы, привезённые недавно из заброшенной больницы. Машу – в детскую группу помогать и параллельно – в мастерскую, чинить сломанные фонари и рации.

Распределили дежурства по периметру. Их троих поставили в разные смены и в разные места – видимо, чтобы не сбивались в кучу, а входили в общий ритм.

Перед сном, уже в темноте, лёжа на своих кроватях, они перешёптывались.

– Завтра, – сказал Дима в темноту, – я отнесу оружие в их арсенал. Пистолет, может, один спрячу. На всякий.

– Рискованно, – прошептал Слава. – Если найдут…

– Не найдут. Иначе чувствовать себя буду как… голый. Всё, спите.

Но спалось плохо. Непривычная тишина, нарушаемая не лесом, а человеческими звуками – чьим-то кашлем за стеной, шагами дежурного на улице, далёким плачем ребёнка – была тревожнее воя волков. Здесь было слишком много людей. Слишком много чужих правил. И хрупкая надежда на то, что это – конец пути, разбивалась о жёсткую реальность расписания и испытательного срока.

Слава смотрел в потолок и думал об Алисе. Где она теперь? В каком «карантине»? Если этот посёлок выжил, может, и там, где она, люди пытаются наладить жизнь? Или всё гораздо страшнее?

Рядом на кровати Дима ворочался, его дыхание было неровным. Он боролся со старой, въевшейся привычкой, с потребностью заглушить тревогу дымом и жжением спирта. И с новым страхом – страхом потерять контроль в этом жёстко контролируемом мире.

Маша лежала с открытыми глазами и слушала, как бьётся её сердце. Оно билось ровно, под контролем инсулина, который теперь видел и оценивал чужой человек. Она чувствовала себя одновременно в большей безопасности и в большей уязвимости, чем когда-либо. Здесь её болезнь была не её личной тайной, а общим знанием. Общей проблемой. А значит, и общей ответственностью. Это было и облегчением, и новой гранью одиночества.

За стеной кто-то громко засмеялся. Обычный, пьяный от усталости смех. Звук был таким чужим, таким давно забытым, что все трое вздрогнули.

Они были на новом берегу. Берег был недружелюбным, холодным, но твёрдым под ногами. И теперь им предстояло