– А Энгельс? – тихо спросил Слава.

Дима помолчал, глядя на огонь.

– Энгельс подождёт, – сказал он наконец. – До весны. Сейчас зима на носу, ехать через степь в неизвестность – самоубийство. Здесь есть крыша, еда, люди. Перезимуем, а там видно будет.

Маша кивнула. Слава тоже.

– Тогда остаёмся, – подвёл итог Дима.

Прошла неделя. Они обживались. Дима помогал местным чинить технику – нашёлся старенький генератор, который удалось запустить. Слава ходил к местному фельдшеру, учился, помогал с лекарствами. Маша сидела дома, вела хозяйство, готовила, чинила найденную в сарае старую рацию.

Иногда она выходила на крыльцо и смотрела на степь. Бескрайняя, пустая, свободная. Здесь не было леса, где могли прятаться заражённые. Всё было видно за километры.

– Красиво, – сказал однажды Дима, выйдя следом.

– Да, – согласилась она. – Знаешь, я думала, что если и умру, то где-нибудь в подворотне Питера. Или в лесу. А здесь… здесь умирать не хочется.

– Не умирай, – просто ответил он. – Мы не для того столько ехали.

Она посмотрела на него.

– А ты? Думаешь о ней?

– Каждый день, – честно признался Дима. – Но я научился не думать слишком много. Если она жива – мы встретимся. Если нет… значит, нет. Но я должен верить, что она жива.

Из дома вышел Слава, зябко кутаясь в куртку.

– Холодает. Завтра, наверное, снег пойдёт.

– Первый снег, – тихо сказала Маша. – Никогда не думала, что встречу его в степи.

Они стояли втроём на крыльце, глядя на затянутое тучами небо.

Снег пошёл на следующий день. Сначала мелкий, редкий, потом гуще, тяжелее. К вечеру степь побелела, и «буханка» у дома превратилась в сугроб.

Дима сидел у печи, чистил ВСС. Слава перебирал аптечку, проверял сроки годности. Маша крутила ручку рации, пытаясь поймать хоть какой-то сигнал.

– Есть! – вдруг сказала она. – Тихий, но есть.

Из динамика доносился далёкий, искажённый помехами голос:

«…повторяю… группа выживших… координаты… запрашиваем помощь… если кто слышит…»

– Где это? – Дима подошёл ближе.

– Не знаю. Сигнал слабый. Может, Саратов. Может, дальше.

Голос стих, сменился шипением. Маша ещё долго крутила ручку, но больше ничего не поймала.

– Кто-то есть, – тихо сказала она. – Там, за горизонтом. Живые.

– Значит, не одни, – отозвался Слава.

– Никогда не были одни, – поправил Дима. – Просто иногда это хорошо, а иногда – плохо.

Они замолчали. За окнами падал снег, укрывая степь белым одеялом.

– Весной, – сказал Дима, глядя на огонь, – мы поедем в Энгельс.

– Мы? – переспросила Маша.

– Мы, – твёрдо ответил он. – Вы со мной. Или я с вами. Мы теперь только вместе.

Слава посмотрел на него, потом на Машу.

– Вместе, – кивнул он.

– Вместе, – эхом отозвалась Маша.

Они сидели в тепле, слушая, как завывает вьюга за окном.

Дима достал из кармана фотографию, посмотрел на неё при свете огня. Мать улыбалась с потёртого снимка, молодая, счастливая, с маленьким мальчиком на руках.

– Скоро, мам, – прошептал он. – Скоро.

Маша сжала в кармане фантик, подаренный той девочкой. Он грел руку.

Слава закрыл глаза и увидел лицо Алисы. Сестра улыбалась ему, как тогда, в последний раз.

– Я найду тебя, – прошептал он. – Обязательно найду.

За окнами падал снег. Степь спала под белым покрывалом. А в маленьком доме на окраине Ртищево сидели трое. Им предстояла зима. Долгая, холодная, неизвестная.

Но они были вместе.

Конец первой книги