заявилась старуха-египтянка. Ана приехала на…» – дальше не могу разобрать.

Я забрала у нее книгу.

– Думаю, здесь написано «на муле». – И вернула книгу назад.

– «…и ана была очинь странно адета, вся в калакольчиках и шарфах. А руки и лицо у ние были пачти савсем черные». Слово «черные» пиши через е…

Я послушно все это написала. Когда мы сравнили мою запись и Кэтрин, пришлось признать, что почерки похожи гораздо больше, чем я могла ожидать. Но я все же упрямо заметила:

– У меня наклон больше, вертикальные черточки длиннее.

– У тебя больше места для письма, чем у нее. А ей приходилось писать только там, где оставалось место. Обрати внимание, даже удивительно, что она вообще умела писать – она ведь не из аристократов, верно?

Я помотала головой:

– Нет, но, думаю, у ее матери было какое-то образование, а из того, что она пишет в самом начале, вроде как следует, что хозяйка принимала в ней определенное участие, старалась как-то просветить девушку, поощряла ее учебу. – Я замолчала, глядя на то, что успела написать. – Египет все же весьма далеко от Корнуолла, – с сомнением сказала я. – Ты уверена, что там именно так написано?

– Египтянами тогда называли цыган – считали, что они пришли из Египта… – Элисон помолчала. – Ты сказала Корнуолл?

А я и забыла объяснить…

– Да-да. Ее звали Кэтрин-Энн Триджинна, а сокращенно, по инициалам, – Кэт. Она жила в семнадцатом веке и была служанкой в поместье где-то в этих краях. Кажется, Кен… что-то в этом роде.

– Кенджи?

Я удивленно подняла глаза.

– Точно, именно так. А что, ты знаешь это место?

У Элисон расширились глаза.

– Это название поместья времен королевы Елизаветы, Кенджи-Мэнора, и мы сейчас находимся как раз на его прежней территории! По правде говоря, у нас тут было полно всякого барахла из Кенджи-Мэнора, масса рухляди на чердаке. Господи помилуй, да эта книжка, видимо, валялась здесь все эти четыре сотни лет! Вероятно, Кэт жила именно здесь, в этом поместье!

У меня зашевелились волосы на затылке.

– Разве помещичий дом еще цел?

Элисон заколебалась, потом ответила:

– По всей вероятности, он теперь совсем не такой, как можно было бы ожидать.

Я смотрела на нее, ожидая продолжения.

– Он… понимаешь, дом елизаветинских времен еще цел, но был весь перестроен и переделан, практически полностью. Его сейчас пытаются превратить в кондоминиум, целиком состоящий из эксклюзивных апартаментов. – Кузина недовольно засопела. – Как будто в Пензансе полно преуспевающих менеджеров высшего звена, непременно стремящихся жить в таком доме. А остальная часть поместья теперь превратилась в нечто вроде селения напоказ для туристов.

– Во что?!

Она лишь развела руками:

– Людей не стоит винить за это. Корнуолл – самое бедное графство в Англии. Все, что здесь осталось, – туризм и рыболовство, причем весьма убогое рыболовство, если принять во внимание ограничения, наложенные Европейским союзом, и постоянное присутствие иностранных плавучих рыбозаводов. Вот народ и старается заработать на чем только можно.

– Да уж. – Картина, которую нарисовала Элисон, очень отличалась от того, что я вообразила.

– Можем попозже прогуляться туда, вот сама все и увидишь.

– Мм… – задумчиво промычала я. Маленькие острые осколки реальности начали безжалостно дырявить иллюзию, которую я столь восторженно себе нафантазировала. Аккуратные тайные записи Кэт уже стали для меня своего рода спасением от малоприятных реалий этого мира. И теперь совать нос во все углы, где когда-то обитала Кэт, означало делить ее с Элисон, а я уже поняла, что совсем не желаю ее ни с кем делить.

– Как ее, говоришь, звали? – снова спросила подруга, листая страницы. Тут ее глаза вспыхнули: – Ага! Кэтрин-Энн Триджинна! Знаешь, мне кажется, в нашей семье тоже был кто-то из рода Триджинна. Да нет, я даже уверена в этом! Или их звали Триганна? Или Тридженса? В Пензансе есть бакалейщик по фамилии Тридженса. Еще есть замок Триджинна возле Сент-Айвз. Интересно, какая между ними всеми связь? У нас тут где-то валялась семейная Библия… – Эл резко помрачнела.

– В чем дело?

– Она на чердаке, – отозвалась она без всякого выражения.

– Ох! – Мне вовсе не хотелось добровольно лезть туда.

– Надо полагать, все равно рано или поздно нужно будет туда забраться… – Она оставила фразу незаконченной, словно предлагая это сделать мне.

Я ничего не сказала, но чувствовала на себе ее тяжелый взгляд.

– Ладно, – с трудом выговорила я наконец. – Только скажи, где искать.

Я полезла наверх, а Элисон осталась у основания лестницы, сжимая пальцами, как клешнями, балясину перил.

Пространство чердака оказалось таким же светлым и ярким, как остальные помещения дома, только тут все вещи валялись в полном беспорядке. Огромное треугольное слуховое окно, встроенное в северный скат крыши, пропускало внутрь мощный поток дневного света, за что я была ему глубоко признательна. В одном конце чердака стоял рабочий стол Эндрю, весь заваленный бумагами. Там же обнаружился компьютер с погасшим экраном; вид у него был чрезвычайно обиженный. Его уже недели две никто не включал. Предсмертная записка, как сказала мне Элисон, была заткнута за монитор. Над серединой помещения проходила толстенная деревянная балка. На ней так и болтался обрывок веревки с перерезанным острым ножом концом – полиция перерезала, как я поняла, поскольку Элисон заявила, что так и не смогла заставить себя прикоснуться к мертвому телу. Я старалась не смотреть туда, но глаза не слушались. Веревка была ярко-синего цвета, что-то синтетическое, нейлон или полипропилен, и на вид довольно грубая, на такой, наверное, трудно завязать хороший узел. Интересно, подумала я, где же Эндрю научился вязать узлы? А руки у него дрожали, когда он затягивал петлю?

Я представила себе, как грубые волокна врезаются в нежную кожу его шеи, и заставила себя выбросить из головы эту чушь.

– Коробки видишь? – спросила снизу Элисон. Голос ее звучал фальшиво-возбужденно. – Они должны стоять рядом с большой чертежной доской.

Ну, это сооружение трудно было не заметить: огромная старая чертежная доска архитектора возвышалась в конце чердака прямо у щипца, а рядом, поставленные друг на друга, торчали три картонные коробки. Верхняя была покрыта толстенным слоем пыли; видно было, что до них долгое время не дотрагивались.

Я стащила верхнюю коробку вниз и открыла. Оттуда на меня уставилось лицо Эндрю, живое и улыбающееся, и его присутствие вдруг заполонило весь чердак. Я выронила коробку, рассыпав множество фотографий. Элисон и Эндрю, Эндрю и Элисон – ЭЭ, или «экономные эгоисты», как шутливо называли парочку друзья, – сотня, две сотни фото, снятых вместе и по отдельности; вместе с другими людьми на свадьбах, в лодках; история, запечатленная на цветной пленке «Фудзи» и упакованная в пропыленную старую коробку.

– Прошу прощения, – крикнула я вниз. – Я