в отсутствие Анни и спросил себя, не забредал ли сюда. Они вряд ли были многочисленны, эти прогулки, и короче, чем в его воспоминаниях. Вправду ли Анни отпускала ребенка одного бродить по улицам? Адрес, написанный ее рукой на сложенном вчетверо листке бумаги, — деталь, которую он не мог выдумать, — был тому доказательством.

Он помнил, как шел по улице, в конце которой видел «Мулен-Руж». Он не осмелился уйти дальше начала бульвара, боясь потеряться. В сущности, хватило бы нескольких шагов, чтобы оказаться в том месте, где он был теперь. И от этой мысли у него возникло странное ощущение, как будто время перестало существовать. Пятнадцать лет тому назад он гулял один, здесь, совсем рядом, под июльским солнцем, а сейчас на дворе был декабрь. Каждый день он выходил из «Аэро» уже затемно. Но для него внезапно смешались сезоны и года. Он решил пройти до улицы Лаферьер — тем же маршрутом, что тогда, — прямо, все время прямо. Улицы шли под уклон, и, по мере того как он спускался, в нем росла уверенность, что он повернул время вспять. Ночь посветлеет внизу улицы Фонтен, будет день и снова июльское солнце. Анни написала на сложенной вчетверо бумажке не просто адрес, но и слова: ЧТОБЫ ТЫ НЕ ПОТЕРЯЛСЯ НА УЛИЦЕ, крупным почерком, по старинке, почерком, какому больше не учат в школе Сен-Ле-ла-Форе.

Улица Нотр-Дам-де-Лорет шла под уклон так же круто, как и предыдущая. Достаточно было соскользнуть, точно с горки. Чуть ниже. Налево. Один-единственный раз они вдвоем вернулись в свою комнату, когда уже стемнело. Это было накануне их отъезда поездом. Она держала руку на его макушке или на затылке, покровительственным жестом, чтобы удостовериться, что он идет рядом. Они шли из отеля «Терраса», что за мостом, нависающим над кладбищем. Когда они вошли в отель, он узнал Роже Венсана в кресле в глубине холла. Анни и Роже Венсан разговаривали. Они забыли о его присутствии. Он слушал, не понимая, о чем они говорят. Говорили они очень тихо. В какой-то момент Роже Венсан все повторял одно и то же: Анни должна «сесть на поезд» и «оставить свою машину в гараже». Она не соглашалась, но в конце концов сказала ему: «Да, ты прав, так будет благоразумнее». Роже Венсан повернулся к нему и улыбнулся: «На, это тебе». Он протянул ему темно-синюю картонку и велел ее открыть. «Твой паспорт». Дараган узнал себя на снимке, одном из тех, что они сделали в кабине фотоавтомата, где каждый раз слишком яркая вспышка света заставляла его моргать. Он прочел на первой странице свое имя и дату рождения, но фамилия была не его, это была фамилия Анни: АСТРАН. Роже Венсан сказал серьезным голосом, что он должен носить ту же фамилию, что «сопровождающее лицо», и больше он не задавал вопросов.

Возвращаясь, они с Анни прошли через начало бульвара. После «Мулен-Руж» свернули налево на маленькую улочку, в конце которой возвышался фасад гаража. Они пересекли ангар, пахнувший тенью и бензином. В дальнем углу была застекленная комнатка. За столом сидел молодой человек, тот самый, что приезжал иногда в Сен-Ле-ла-Форе и водил его однажды в цирк Медрано. Они заговорили о машине Анни, которая стояла там же, припаркованная у стены.

Он вышел из гаража вместе с ней, было темно, и он захотел прочесть слова на светящейся вывеске: «Большой гараж на площади Бланш», те же слова, что он читал снова, пятнадцать лет спустя, глядя в окно своей комнаты в доме 11 по улице Кусту. Они отбрасывали на стену напротив его кровати отсвет в виде решетки, когда он погасил свет и попытался уснуть. Ложился он рано, из-за ремонтных работ, которые начинались в семь утра. Трудно было писать, не выспавшись. В полусне он слышал голос Анни, все более далекий, и понимал лишь обрывок фразы: «…ЧТОБЫ ТЫ НЕ ПОТЕРЯЛСЯ НА УЛИЦЕ…» Проснувшись в этой комнате, он понял, что ему понадобилось пятнадцать лет, чтобы перейти улицу.

* * *

В тот день в прошлом году, 4 декабря 2012 — он записал дату в своем блокноте, — пробка затянулась, и он попросил таксиста свернуть направо на улицу Кусту. Ему почудилась издали вывеска гаража, но он ошибся, гаража больше не было. Как не было на той же стороне и вывески черного дерева заведения «Нигде». Фасады с двух сторон выглядели новенькими, словно отлакированными или затянутыми целлофановой пленкой, белизна которой скрыла трещины и пятна прошлого. А за ними, в глубине, кто-то и вовсе занялся таксидермией, которая довершила пустоту. На улице Пюже белая стена заменила деревянные панели и витраж «Аэро», белый цвет, никакой, цвет забвения. Он тоже больше чем на сорок лет забыл то время, когда писал свою первую книгу, и то лето, когда он гулял один со сложенным вчетверо листком в кармане: ЧТОБЫ ТЫ НЕ ПОТЕРЯЛСЯ НА УЛИЦЕ.

* * *

В ту ночь, когда они вышли из гаража, им с Анни не пришлось переходить улицу. Они наверняка прошли мимо заведения «Нигде».

Пятнадцать лет спустя «Нигде» еще существовало. Ему никогда не хотелось туда зайти. Слишком страшно было провалиться в черную дыру. Впрочем, ему казалось, что вообще никто не переступает его порога. Он спросил как-то хозяина «Аэро», какие спектакли там дают, — «кажется, сестра Пьера дебютировала там в шестнадцать лет. Говорят, все клиенты сидят в темноте, а на сцене акробаты, наездники и стриптизерши с черепами вместо лиц». Бросила ли в ту ночь Анни беглый взгляд на вход в заведение, где она «дебютировала»?

Она взяла его за руку, когда они переходили бульвар. Впервые он видел ночной Париж. Они не спустились по улице Фонтен, по которой он привык ходить, когда гулял один днем. Она вела его вдоль начала бульвара. Пятнадцать лет спустя он шел по тому же бульвару, зимой, за ярмарочными киосками, поставленными к Рождеству, и не мог отвести глаз от белых неоновых огней, которые звали его, посылая сигналы морзянкой, все слабее и слабее. Казалось, они светились в последний раз и еще принадлежали тому лету, когда он был в этом квартале с Анни. Сколько времени они здесь пробыли? Месяцы, годы, как в тех снах, которые кажутся такими длинными, но вы понимаете, проснувшись, что продолжались они всего несколько секунд?

До улицы Лаферьер он чувствовал ее руку, сжимавшую ему затылок. Он был еще ребенком, мог убежать и попасть под машину. Внизу лестницы она приложила палец к губам, давая понять, что подниматься надо молча.

* * *