Темнеет. Тени в комнате становятся длинными, хищными, а тишина — почти осязаемой. Включаю лампу, но ее свет не спасает от чувства одиночества.

Внутри все горит от желания высказать ему все, что я о нем думаю. О его «уроках», о его «выдержке» и о том, что я никогда не стану частью этой холодной системы.

Жду щелчка двери, готовя в голове самые едкие фразы. Я не буду плакать. Я не буду просить. Я просто скажу, что ухожу. И на этот раз ему меня не удержать.

Когда Руслан возвращается, я стою у окна, глядя на огни ночного города. Он заходит в комнату, бросает взгляд на кровать, где валяются мои книги, а потом на мою нетронутую сумку в углу.

— Почему вещи до сих пор в сумке? Почему не стала раскладывать в шкаф?

— Не вижу смысла, — я оборачиваюсь, скрестив руки на груди. Голос дрожит от обиды. — Ты все равно меня выгонишь. Или я сама уйду. Какая разница, где лежат мои вещи, если я здесь на правах заложницы?

Руслан замирает. Его брови медленно ползут вверх.

— Заложницы? С чего ты это взяла?

— С того, что ты запер меня на ключ почти на сутки! Ты лишил меня свободы, Рус! Это по-твоему нормально?

Он смотрит на меня долгие пять секунд, и в его глазах медленно вспыхивает странная, почти издевательская искра. Руслан не спорит, не оправдывается.

Просто медленно подходит к двери, закрывает ее, и… я снова слышу тот самый резкий, металлический звук. Тот самый «щелчок», который вчера вечером раздавил мою гордость и запер меня в этой комнате на сутки.

— Подойди, — приказывает он тихо. — Попробуй открыть ее сейчас, Рита. Сама.

Сглатываю вязкий ком в горле. Подхожу, готовая дернуть ручку и наткнуться на глухое сопротивление запертого замка. Хватаюсь пальцами за холодный металл, нажимаю… и дверь легко, бесшумно распахивается в освещенную гостиную.

Замираю. В голове — вакуум, в ушах — гул

— Она была открыта все это время, Рита, — Руслан делает шаг ко мне, нависая своей массой. Его взгляд — стальной, проницательный, видящий меня насквозь. — Ты всю ночь и весь день просидела здесь, Рита. Жалела себя, копила обиды и убеждала себя, что ты в плену, даже не потрудившись просто нажать на ручку. Тебя никто не запирал снаружи. Ты сама выбрала быть жертвой.

Краска мгновенно заливает лицо, жжет уши и шею. Я чувствую себя самой большой дурой на свете. Этот звук вчера… это был просто магнитный доводчик.

Щелчок, который в моей голове превратился в тюремный засов просто потому, что я была готова его услышать.

Он не запирал меня физически. Он запер меня в моей собственной голове, филигранно используя мой страх и мою привычку подчиняться силе. И сейчас он стоит в сантиметре от меня, наслаждаясь тем, как легко и изящно он меня переиграл. Без единого поворота ключа.

47

Руслан делает шаг назад, освобождая проход. Его взгляд — холодный расчет.

— В моем мире никто не держит силой тех, кто не хочет остаться. Ты сама заперла себя в этой комнате. Сама придумала себе клетку. И это — твой главный провал как взрослого человека.

Стою, хватая ртом воздух, и чувствую, как лицо горит от жгучего стыда. Он не запирал меня. Он просто дал мне возможность проявить характер, а я струсила, даже не коснувшись ручки.

— Я... я ухожу, — выплевываю я, делая шаг к выходу. — В другую комнату. Подальше от тебя.

Рус даже не оборачивается. Он проходит мимо меня к кровати, где в беспорядке раскиданы мои учебники и тетради.

— Иди, — бросает он через плечо. — Дверь, как ты заметила, исправна.

Замираю в дверном проеме. Вместо того чтобы преследовать меня, Руслан начинает планомерно, одним за другим, убирать мои книги с покрывала. Его движения точные, скупые. Он методично складывает их стопкой на прикроватную тумбочку, будто очищает территорию для чего-то важного.

— Что ты делаешь?! — я взрываюсь, забыв о своем намерении сбежать. — Зачем ты их трогаешь? Это мои вещи! У меня там закладки, пометки... Прекрати сейчас же!

Подлетаю к нему, охваченная внезапной, иррациональной яростью. Мне нужно на чем-то сорваться, и его молчаливое самоуправство становится последней каплей. Когда он берет последний учебник, я замахиваюсь, чтобы ударить его по руке, выбить эту проклятую книгу...

Но Руслан реагирует быстрее. Он даже не смотрит на меня. В ту секунду, когда моя ладонь должна коснуться его запястья, он роняет учебник на тумбу и одним плавным, сокрушительным движением перехватывает меня за талию.

Воздух вылетает из моих легких, когда он рывком притягивает меня к себе. Его ладони впиваются в меня, лишая возможности даже пошевелиться. Я оказываюсь в ловушке между его телом и краем кровати.

— Хватит махать руками, малая, — его голос падает до рокочущего баса, от которого внутри все начинает мелко дрожать. — Ты хотела уйти? Дверь открыта. Почему не ушла? Если остаешься в этой комнате — играй по моим правилам.

— Пусти! — я упираюсь ладонями в его грудь, чувствуя под пальцами бешеное, мерное биение его сердца. — Ты не имеешь права!

— Я имею право на все, что находится в этом доме, Рита, — он наклоняется к самому моему лицу, и я вижу в его глазах темный, опасный огонь. — Включая тебя. Особенно тебя. Ты сама просидела в этой клетке сутки, даже не попытавшись выйти. Так чего ты теперь требуешь? Свободы, которой не умеешь пользоваться?

Он не отпускает. Напротив — его хватка на моей талии становится еще крепче, а взгляд замирает на моих искусанных губах. В комнате становится невыносимо жарко.

Мир делает кувырок. Я не успеваю даже вскрикнуть, как оказываюсь на спине, глубоко вмятая в мягкое покрывало. Руслан нависает сверху, мгновенно блокируя мои руки своими ладонями и вжимая запястья в матрас. Его тяжесть — это не просто вес, это неоспоримая, первобытная власть, от которой некуда и не хочется бежать.

— Ты хотела практики, малая? — его голос вибрирует прямо у моих губ, заставляя каждую клеточку тела отзываться дрожью. Жар от его тела прошивает меня насквозь, окончательно плавя остатки праведного гнева. — Вот тебе первый урок: никогда не нападай на того, кто уже просчитал твой удар на три хода вперед. И никогда не кричи о свободе, когда сама боишься переступить порог своего страха.

Он прижимается ко мне еще теснее, и я чувствую каждую стальную мышцу его мощного торса сквозь тонкую ткань его рубашки. Его дыхание — рваное, обжигающее —