Шесть минут и десять секунд она провела в ванной, оставив меня наедине с моим воображением и воспоминаниями о том, как она выглядела прошлой ночью, когда вышла в полотенце, а её мокрые волосы оставили тёмные пятна на плечах.

Я делаю глоток холодного кофе и заставляю себя отвести взгляд от её окна.

Через десять минут и пятнадцать секунд она уже в гостиной и ест что-то из тарелки стоя. На ней снова спортивная одежда, и этого достаточно, чтобы подтолкнуть меня к действию.

Я переодеваюсь в чёрные джоггеры, чёрную рубашку с длинными рукавами, куртку и чёрную шапку. Пишу Казимиру, чтобы он следовал за мной на расстоянии, и спускаюсь вниз как раз вовремя, чтобы увидеть, как Мара идёт в сторону кофейни.

Я останавливаюсь на другой стороне улицы и жду, пока она выйдет, а потом продолжаю идти за ней.

Я никогда раньше не следил за женщинами, но в моей жизни мне не раз приходилось выслеживать людей. Она ничем не отличается от других. Я иду за ней до самого Центрального парка, где она бежит по беговой дорожке. Я следую за ней на приличном расстоянии, и сердце у меня колотится не от нагрузки, а от предвкушения того, что я делаю.

Закончив пробежку, она возвращается в свою квартиру. Я поднимаюсь к себе как раз вовремя, чтобы увидеть, как она стягивает с себя пропотевшую спортивную одежду. Сердце бешено колотится от напряжения и предвкушения того, что я успею подняться наверх до того, как она разденется. Мой член пульсирует, пока я смотрю, как она раздевается догола, и я чувствую, как предэякулят смазывает ствол. Мошонка ноет от многодневного возбуждения без разрядки.

Я опускаю руку, позволяю себе сжать и погладить себя через ткань спортивных штанов и шиплю от удовольствия от этого контакта даже через несколько слоёв ткани. Боже, как же мне будет хорошо, когда я наконец кончу, когда мы с ней будем мастурбировать вместе и кончим одновременно. А после этого...

Желание почти невыносимо, потребность слишком сильна. Мысль о том, какое удовольствие я испытаю и доставлю ей, почти невыносима.

Когда она выходит из душа, на ней снова это белое полотенце и я, глядя на неё, думаю, что, наверное, до конца жизни у меня будет вставать при виде белого банного полотенца, как у какого-нибудь извращенца по принципу условного рефлекса Павлова. Она переодевается в свою деловую одежду — чёрную юбку и свитер.

Как только она выходит из квартиры и садится в такси, я переключаюсь на другие дела.

Вчера вечером я попросил своих людей установить скрытые камеры снаружи её здания, чтобы я мог наблюдать за главной галереей и её кабинетом. Сейчас там только её помощница, кажется, её зовут Клэр, но через полчаса я вижу, как Мара входит в здание.

Я снова испытываю этот трепет. Мои люди сработали быстро и профессионально: камеры практически незаметны, а сигнал зашифрован и проходит через столько серверов, что отследить его невозможно.

Одна камера снимает главный зал галереи. Другая — её кабинет. Третья — вход.

Я просматриваю записи в течение следующих нескольких часов. Она разговаривает со своей помощницей, обходит галерею, а затем идёт в кабинет. Она долго сидит за столом, просматривая документы, а ближе к вечеру я вижу, как она проводит встречу с клиентом. Я испытываю чувство удовлетворения, наблюдая за тем, как она стоит перед картиной с мужчиной средних лет, зная, что я рассматриваю её без её ведома. Я чувствую себя богом.

Она остаётся в галерее ещё час после того, как галерея официально закрывается, а её помощница уходит, и я с волнением наблюдаю за ней, готовый увидеть, как она возвращается домой, и узнать, не изменилась ли её привычная жизнь.

Она прекрасна, когда работает, уверена в себе и знает своё дело. На работе она всё контролирует.

Я хочу лишить её этого контроля.

Боже.

После её ухода я спускаюсь в тот же ресторан, чтобы перекусить, и собираюсь вернуться наверх к её приходу. Я снова у окна, когда она заходит в спальню, и снова смотрю, как она раздевается, наслаждаясь жаром возбуждения, который разливается по моим венам, словно наркотик, от которого я постепенно становлюсь зависимым. Она и не подозревает, что я слежу за ней, наблюдаю и намерен продолжать.

К вечеру среды я уже был уверен, что она придерживается строгого распорядка дня: завтрак, кофе, пробежка по Центральному парку, возвращение в квартиру, чтобы принять душ, работа, а потом ещё работа на диване, пока она наспех перекусывает. Иногда она готовит сама, иногда заказывает еду — почти всегда тайскую, как я выяснил.

Я знаю её маршрут и то, что она заканчивает пробежку за 35–43 минуты, в зависимости от того, много ли людей в парке. Я знаю, что она всегда ходит в одну и ту же кофейню. Она всегда выходит из дома и возвращается в одно и то же время. Я изучил ритм её жизни за 48 часов.

Но сегодня — в среду вечером — всё немного иначе.

Когда она возвращается домой, я смотрю, как она переодевается, но на этот раз она не надевает, как обычно, домашние штаны и футболку. Вместо этого она надевает длинную шёлковую юбку розово-персикового цвета и топ с кружевной отделкой в тон, кожаную куртку и сапоги, а также украшения, которых я не вижу.

Меня охватывает ревность. Я знаю, что она с кем-то встречается. Моя челюсть сжимается, и я инстинктивно встаю, хватаю кожаную куртку, чтобы накинуть поверх рубашки с длинными рукавами и джинсов, засовываю ноги в ботинки и надеваю бейсболку, чтобы скрыть лицо, прежде чем выйти из пентхауса.

Казимир стоит снаружи. Он смущённо смотрит на меня, и я качаю головой.

— Я справлюсь сам. Я позову тебя, если ты мне понадобишься.

Он выглядит неуверенным в моём приказе, но просто кивает.

— Тогда я буду внизу, — спокойно говорит он. Я снял для него квартиру этажом ниже на время нашего пребывания здесь.

Я спускаюсь как раз в тот момент, когда Мара выходит из здания, и с колотящимся сердцем ловлю такси, чтобы не упустить её. Если её такси уедет раньше, чем я смогу поймать своё, мне будет сложно, если вообще возможно, найти её. У меня пока нет возможности прослушивать её телефон.

К счастью, такси останавливается за секунду до того, как она сама его останавливает.

— Следуй за этим такси, — говорю я водителю, который пожимает плечами и делает, как я прошу. — Если ты