желал произвести впечатление на посла и американскую прессу, показав прочность своего положения и дружеское расположение к Соединенным Штатам. Три красные с золотом кареты XVIII века, каждая из которых была запряжена шестеркой лошадей, подвезли посла и его чиновников к Паласио-де-Ориенте. Их сопровождал эскорт из двухсот улан мавританской гвардии Франко, одетых в красные туники и белые накидки и восседающих на вороных лошадях; взвод горнистов в оранжевой форме с белыми накидками и на белых лошадях и эскадрон вооруженной полиции. Удовлетворенный Гриффис отвечал на приветствия толпы, стоявшей по обеим сторонам улиц. В Паласио-де-Ориенте процессию встречал большой военный оркестр и множество военных и дипломатических лиц. После этого каудильо и Мартин Артахо дали Гриффису приватную аудиенцию[2724]. Под впечатлением роскошного приема посол уже на следующий день во всеуслышание воздал неуемные хвалы генералиссимусу, весьма обеспокоив этим Бальфура. Зная Гриффиса с Буэнос-Айреса, Бальфур опасался, что тот, уступив желанию Франко, попытается внести раскол в британскую и американскую политику по вопросу об Испании[2725]. Важно отметить, что вручение верительных грамот Бальфуром прошло на куда более низком уровне. Британский посол с юмором сказал про себя Гриффису, что он тут «посол в конуре»[2726][2727].

Уверенный, что заручился поддержкой американцев, и весьма довольный этим, Франко решил теперь поставить на место британцев. Наивный Мигель Примо де Ривера убедил его, что стоит через какого-нибудь консерватора подать запрос в палату общин – и Эрнест Дэвис, парламентский заместитель государственного секретаря в министерстве иностранных дел, сделает заявление, соответствующее испанскому намерению «вначале укрепить дружбу, а затем говорить о военных альянсах»[2728]. Каудильо считал, что Уайтхолл горит желанием угодить ему, после того как он недавно показал свое умение инициировать «народные» демонстрации за возвращение Гибралтара. На самом деле назначение им фалангистского посла и разыгрывание гибралтарской карты возымели прямо противоположный эффект.

Двадцатого февраля после полуночи произошел заранее подготовленный инцидент, когда Питер Смидерз (Smithers), консерватор, член палаты общин от Винчестера, выступил в длинной речью о британских стратегических интересах. Его главная мысль состояла в следующем: «Важно, чтобы любое правительство Испании было на нашей стороне». Закончил он свое выступление вопросом: «Что предлагает сделать правительство ради того, чтобы испанский народ смог принять участие в огромных усилиях Западной Европы защитить себя?»

Дэвис ответил, что включение Испании в НАТО невыгодно западной обороне, поскольку оснащение испанских войск воспрепятствует перевооружению нынешних стран, подписавших Североатлантический договор. Политически же «моральные основы НАТО скорее ослабятся, чем усилятся, если в него включатся силы, столь же противоположные демократическому образу жизни, как тот же коммунизм». Франко разозлился на «несправедливое» цитирование Дэвисом преамбулы Атлантического договора – «защищать свободу, общее наследие и цивилизацию своих народов, основанные на принципах демократии, личной свободы и верховенстве закона» – и сделанное им примечание: «Все это отсутствует в сегодняшней Испании». Включение в НАТО Португалии при недопущении туда Испании Франко расценивал как лицемерие демократических стран и намеренное унижение его страны[2729].

Какие бы неудачи ни терпела политика каудильо в отношении Британии, он находил утешение в укреплении связей с США. Примерно в апреле 1951 года главнокомандующий военно-морскими силами США в Восточной Атлантике и Средиземном море получил из Объединенного комитета начальников штабов указания установить контакт с компетентными испанскими военными властями, чтобы заложить основы для будущего сотрудничества и создания американских военно-воздушных и военно-морских баз на испанской территории. Учитывая три компонента: военную слабость Испании, стратегическую важность этой страны и политические препятствия для ее включения в НАТО, британское военное руководство пришло к выводу, что единственно верное решение – двусторонний американо-испанский договор. Продолжающееся неприятие франкистского режима как лейбористской партией, так и многими европейскими странами, делало невозможным открытое одобрение американской политики в отношении Испании[2730].

Вопреки самодовольным утверждениям Франко об успехах в области внешней и внутренней политики, к концу 40-х годов слабость его правления стала вполне очевидной. Испания расплачивалась своей экономикой за сохранение каудильо и его режима. Экономическая изоляция и невключение Испании в план Маршалла нанесли стране меньше ущерба, чем искусственно завышенный курс песеты, поддерживавшийся из престижных соображений. Смена посредственностей на постах министров промышленности и сельского хозяйства не способствовала возмещению ущерба, нанесенного Гражданской войной. В этой связи британский временный поверенный писал в Лондон: «Франко отчаянно нуждается в министре финансов, способном работать и не тупым как бревно!»[2731] Гордясь своими экономическими познаниями, каудильо, однако, на деле питал слабый интерес к этой сфере и не мог предложить никакого рецепта. Между тем продовольственный дефицит, инфляция, нарастающая потребность страны в промышленном развитии и тревожащие признаки недовольства рабочих не внушали ему желания модифицировать политику автаркии.

Потребление мяса на душу населения в 1950 году составляло лишь половину того, что было в 1926-м. Потребление хлеба снизилось вдвое по сравнению с 1936 годом. Даже по фальсифицированным данным официальной статистики, после Гражданской войны рост цен в два раза превышал увеличение зарплаты рабочего класса. Причем рабочим семьям приходилось покупать продовольствие на черном рынке, где цены были более чем вдвое выше официальных[2732]. Неспособность наладить сельское хозяйство привела к тому, что Испании – при ее малых валютных резервах – прибегла к импорту продовольствия. Сырья и электроэнергии также не хватало. Логика ситуации требовала, чтобы Испания интегрировалась в мировую экономику и получила новые американские кредиты. Однако либерализация экономики, на которой настаивали американцы, и мировой рост цен на сырьевые материалы, вызванный Корейской войной, привели к росту цен на продукты первой необходимости. Стремительно взлетели цены на хлеб, картофель и рис. Перебои с подачей электроэнергии заставляли простаивать фабрики и заводы, что приводило к сокращению заработков рабочих.

Рабочие волнения были для Франко прежде всего проблемой порядка и законности, нарушать которые подстрекают коммунистические агитаторы. Тем не менее он был вынужден реагировать на сообщения о растущей напряженности в рабочих кварталах, вызванной ухудшением жизненных условий. Одиннадцатого марта 1951 года на национальном конгрессе рабочих он выступил с речью, на удивление реалистической. Мрачные слова каудильо полностью опровергали все то, что он прежде говорил по экономическим вопросам. Примечательно, что суровый реализм был продемонстрирован перед рабочей аудиторией. Франко, в частности, сказал: «У национальной экономики есть свои пределы и свои требования. Разделить можно лишь то, что произведено… Надо искоренить из сознания испанцев легкомысленное заблуждение, будто Испания – богатая страна, обладающая огромными естественными ресурсами. Нет, есть богатые и бедные нации, и Испания – не из богатых»[2733].

На следующий день в Барселоне режиму был брошен серьезный вызов, который явился результатом резкого падения жизненного уровня рабочих. Социальная напряженность