к Франко. Но это произойдет через несколько недель. Замечание Трумэна не было опубликовано в испанской прессе, но его передала испанская служба Би-би-си. Парадоксально, но оно обрадовало закоренелых фалангистов, опасавшихся, что, как только с остракизмом будет покончено, Франко выкинет всех их на свалку[2700]. Четвертого ноября Генеральная Ассамблея ООН, собравшись во Флашинг-Мидоу, проголосовала в поддержку возвращения послов в Мадрид – тридцатью восемью голосами «за» при десяти «против» и двенадцати воздержавшихся. Основываясь на том, что признание режима не обязывает выносить суждение о его внутренней политике, Испанию приняли в Продовольственную и сельскохозяйственную организацию. Британия и Франция воздержались, а Соединенные Штаты голосовали «за»[2701]. Несмотря на то, что осуждающая преамбула резолюции 1946 года осталась, в Мадриде воцарилась эйфория, решение было истолковано как «испанская победа», а сам Франко заявил, что это свидетельствует о международном признании[2702]. Лекерика телеграфом направил Мартину Артахо отчет о расходах на подношения и взятки, срочно запросив 237 тысяч долларов на то, чтобы задобрить политиков и журналистов. Стараясь проложить путь к резолюции от 4 ноября, он раздал 44 350 долларов и занял 57 500, считая, что всю эту сумму истратил на пользу делу[2703]. Несколькими месяцами раньше Теодор Акиллес, заведующий западноевропейским отделом госдепартамента, сказал одному высокому испанскому официальному лицу: «Вполне вероятно, что послов вернут. Лекерика наверняка припишет это себе и, возможно, ему поверят, но, по-моему, его правительство должно знать, что этот и любые другие шаги по улучшению отношений будут сделаны скорее вопреки стараниям Лекерики, чем благодаря им»[2704]. Лекерика действительно пытался приписать эту заслугу себе, но дело было не в подкупленных деятелях, а в стратегической ценности Испании для Запада и твердом антикоммунизме Франко. Тратя деньги, Лекерика, чье беспримерное лизоблюдство имело неслыханный успех у каудильо, лишь подтверждал убеждение своего патрона в том, что «любого можно купить»[2705].

Франко, неудовлетворенный такой победой, неустанно добивался большего. Уже поняв, сколь удобен для внутриполитического пользования тезис о том, что враждебное отношение к нему заграницы – это международная травля Испании, каудильо представил в ноябре 1950 года резолюцию ООН как запоздалое исправление прежней несправедливости. Теперь он ожидал существенной компенсации за экономические трудности недавних лет, ответственность за которые, конечно, возложил на международный остракизм[2706]. На самом деле причина экономических трудностей была не в отсутствии послов, а в нежелании Франко проводить в стране политические реформы. Вследствие этого Испания оказалась отрезанной от каналов международной помощи, тогда как политика автаркии Суансеса и низкий курс национальной валюты препятствовали восстановлению всего разрушенного за годы Гражданской войны.

В поисках путей компенсации за перенесенную им несправедливость Франко попытался потребовать возвращения Гибралтара. По своему обыкновению, каудильо хотел показать, что делает снисхождение международному сообществу, которому, в сущности, пришлось терпеть его. Это дало ему смелость усложнить обстановку: используя требование Египта вывести британские войска из зоны Суэцкого канала, Франко рассчитывал привлечь на свою сторону противников колониализма в Соединенных Штатах. Понятно, что каудильо, любивший подражать испанским полководцам прежних времен, давно лелеял мечту вернуть Гибралтар – последнюю часть Испании, находящуюся в руках иностранцев. Он хотел бы изгнать неверных франкмасонов «коварного Альбиона», как католические короли изгнали мавров. Кампания 1950 года была начата по личной инициативе Франко. Ему помогал фалангистский лидер Раймундо Фернандес Куэста, а Мартин Артахо пытался удержать каудильо[2707]. В ноябре кампания, набравшая силу, нашла свое выражение в статьях в контролируемой прессе. Карреро Бланко опубликовал статью под псевдонимом Хуан де ла Коса, другую написал сам каудильо и он же дал интервью. Серию злобных антианглийских статей напечатали присяжные журналисты. Кроме того, были инициированы студенческие демонстрации против Британии[2708].

Желая вернуть Испании Гибралтар, Франко знал, что с помощью студенческих демонстраций этого не сделаешь. Однако, как предполагалось, эти воинственные жесты должны были отвлечь внимание фалангистов от того, что режим раболепствует перед Соединенными Штатами. Экономическое вознаграждение каудильо получит, но не в виде исправления допущенной несправедливости. Шестнадцатого ноября 1950 года администрация Трумэна одобрила выделение Испании займа в размере 62,5 миллиона долларов, ибо, по мнению Вашингтона, испанская армия нуждалась в перевооружении[2709][2710]. На следующий день Трумэн тайно дал согласие, чтобы к Франко был назначен посол[2711]. В конце месяца 200 тысяч китайских солдат вступили в Корейскую войну и оттеснили на юг войска ООН. Соединенные Штаты официально включили Испанию в антисоветский блок, назначив Стэнтона Гриффиса (Stanton Griffis) послом в Мадрид, о чем было объявлено 27 декабря[2712].

В Испании это событие отмечали как новую победу Франко. В сущности, ничего похожего на полномасштабную экономическую блокаду никогда и не было. Западные союзники действительно позвали каудильо, но вовсе не потому, что он манипулировал ими. Тем не менее предновогоднее обращение Франко к народу 31 декабря 1950 года было проникнуто воодушевлением. В радиообращении виртуозно повторялось на разные лады: «Я так вам и говорил». Слова «Франко» и «Испания» снова стали неразделимыми. Игнорируя катастрофическое состояние экономики, он утверждал, что достигнуты великие социально-экономические свершения, хотя международный заговор имел цель сделать Испанию слабой. Каудильо перечислил достоинства политики автаркии, весьма преувеличивая их, и, как это уже случалось, сказал, что провидение послало Испании бесценный дар – обнаружены минералы, которые скоро преобразят экономику страны. Потом Франко задал риторический вопрос, обнаружив историческую безграмотность и мегаломанию: «Какой строй за всю историю Испании был более продуктивным в выполнении своих задач, чем наш, и создал для нации, во всех областях, такое богатство, какое создали мы?»

Говоря с иронией о переоценке с позиций «холодной войны» побежденных стран Оси, Франко ненароком обнаружил свои неизменные симпатии к фашистской Италии, нацистской Германии и императорской Японии. «Кто бы мог представить себе, что тем германским армиям, которые в неудержимом порыве победоносно ворвались в Европу, скоро придется повернуть обратно, оказаться пленниками и зависеть от милости своих врагов? Можно ли было предвидеть, что Итальянская империя, выкованная в Северной Африке, так быстро поддастся кризису в последней войне? Кто бы мог предсказать, что вчерашние могущественные победители в тихоокеанском сражении встретят оппозицию народов, которые они освободили? Как объяснить, что спустя лишь несколько лет придется снова поднять в Европе и Азии две страны, которые были разрушены с такой дикой жестокостью?»[2713]

Франко вышел из периода международного остракизма в тот момент, когда его власть внутри страны была неоспоримой. Нравственное неприятие франкистского режима за пределами страны каудильо изображал как безжалостную осаду Испании, направленную на разжигание гражданской войны с ее ужасами, и тем заслужил значительную поддержку в