затылке длинные русые волосы, спросила мастерица, пока Ноэль, терпя ломоту в теле, стягивал с себя пальто.

— Дашь бумагу и карандаш?

Он прошел. Деревянный пол под ногами скрипел и ходил ходуном, отдаваясь мелкой дрожью в хлипких стенах. Да и в общем студия, переделанная из чердака, больше всего напоминала скворечник, который легко унесет вместе с крышей любым дуновением ветра.

— Ты с полуострова? — спросил девушка, протягивая блокнот и грифельный карандаш. — Красивый акцент. И голос красивый.

— Благодарю, — усмехнулся он и быстрым росчерком на странице из плотной сероватой бумаги начертал символ первородного языка. — Это.

Девушка бросила взгляд на рисунок и, никак не прокомментировав просьбу, кивнула в сторону вытертой до проплешин козетки:

— Занимай первый ряд. Куда рисовать?

— На ребра.

Пока она деловито и аккуратно раскатывала кожаный чехол с острыми металлическими палочками для набивки татуировок, Ноэль, морщась от боли, стянул через голову свитер. Торс был покрыт свежими кровоподтеками и синяками, оставшимися после безобразной драки с Чейсом.

— Господи, красавчик, ты дышать-то можешь? — покосилась девушка и задержала взгляд на столбце символов на первородном языке на ребрах.

— Через раз, — мрачно пошутил он, опуская истерзанное тело на жесткую потрепанную козетку, и указал на левый бок: — Сюда. Внизу.

Некоторое время татуировщица рассматривала символы, взяла в руку металлический стержень и призвала магию. Из воздуха проявился черный дымок и всосался в острие, немедленно вспыхнувшее красным огоньком.

— Ты выиграл эту битву? — спросила она, прежде чем вонзить магию в его тело, и стало ясно, что речь идет не о драке — о причине, почему сегодня он, едва дыша, наносил себе новую татуировку.

— Я в нее не вступил.

— Хуже, чем проиграть битву, не вступить в нее, — на идеальном диалекте процитировала девушка строчку из «Воинов света».

— Намного, — тихо согласился Ноэль и прикрыл глаза.

Металлическое стило кололо пронзительно, до мурашек. Зато потом неизменно приходили облегчение, успокоение, долгожданное оцепенение…

Фамилия «Коэн» переводилась с первородного как «башня тьмы», и с тринадцати лет с самозабвенной злостью осиротевшего подростка Коэн-младший разрушал эту башню. Ведь его жизнь, семью, ориентиры, будущее — все сожрало голодное пламя горящей шхуны. Остались только тьма и ярость. Он изгонял их, как умел: разрушая себя.

Наверное, в итоге Ноэль свихнулся бы от переполнявших его отвратительных эмоций, но увидел в учебнике по первородному языку символ «гнев». Линии, переплетенные и колючие, олицетворяли все то, что терзало и разъедало его изнутри. Этот символ, «гнев», лег на ребра, как родимое пятно, и запечатал злость.

Боль притупилась, ярость погасла, но Ноэль глубоко увяз, а рядом не было человека, способного вытащить его на твердую землю. Вместе с Эйнаром они утопали в трясине и словно пытались достать до дна.

Семнадцатый день рождения Коэн встретил в карете городских стражей, везущей его домой из паршивого притона, где было не место подросткам. Днем с дедом случился удар. Сердце не выдержало. К счастью, знахарь жил по соседству, и автора перевода трактата «Воины света» вытащили с того самого света, куда уходили все воины. Вечером в парадные двери вошел его величество…

Шла страшная гроза с раскатами грома. В доме все время трещали светильники, и холод стоял, как в склепе. Король заявился в черном непромокаемом плаще, с большим пафосом снял капюшон, явив светлый лик, и через полчаса нотаций безжалостной рукой выписал сыну погибшего друга пилюлю от дурного поведения. Ноэля на год лишили магии. Слова, сказанные королем в тот вечер, еще долго звучали в голове: «Оглядись вокруг, Коэн-младший. Твой отец спас ничтожество?»

Отрезанный от стихии, он с трудом справлялся с невыносимым безмолвием, царящим внутри. На теле напоминанием о страшном дне, когда его лишили дара, появился новый символ «тишина».

Ноэль думал, что знак поможет пережить вызывающее ужас молчание, но облегчение принесли простые вещи. Он проводил много времени с дедом, учил первородный язык, как безумный, читал все, что попадало под руку. Смирение пришло с пониманием, что без стихии тоже можно выжить.

Минута, когда появилось это светлое, хрупкое чувство, запомнилась навсегда. В тот день в Итаре, столице Норсента, пошел первый снег, и безумное кружение словно присыпало пепел в выжженной пустоши, царившей в душе. Он впервые взял в руки «Воинов света», и тишина внутри начала умиротворять.

Ноэль наконец понял, о чем говорил король. Что осталось у него без умения подчинять стихию? Дурная репутация, отсутствие академических знаний, татуировка на полспины, символы первородного языка на ребрах. И никакого света: ни магического, ни душевного. Единственный наследник Коэнов был неприлично богат материально и безобразно беден духовно.

«Принятие» он выбил, чтобы помнить о темном времени, когда ломал все, к чему прикасался. Себя в том числе.

А в двадцать три года жизнь опять рухнула. Были погибший Рэкки Родэ и скорбь. Ноэль просил прощения у матери напавшего на него парня. Просил за то, что снова сумел выжить. «Сдохни с этим!» — орала ему в лицо горюющая женщина. И он нанес новый символ: «сожаление». Клеймо, которое всегда будет с ним.

До самой смерти.

Даже на погребальном костре.

Сегодня на ребрах появилась «любовь». Символ разящего как смертельное заклятие абсурдного чувства к женщине, которая никогда не станет его. Он желал запечатать эту дурацкую ненужную любовь, которая никуда не девалась, росла, крепла.

И разрушала.

— Эй, красавчик! — позвала его татуировщица, когда Ноэль уже начал спускаться по узкой деревянной лестнице.

Он обернулся. Завернутая в растянутую кофту, с распущенными волосами, босая девушка стояла на ледяном деревянном полу. У Коэна ныло тело, от магии жгло ребра, но впервые за последние месяцы голова была ясной, а мысли — четкими.

— Оставайся. Я знаю, как утешить.

— Не поможет, — невесело усмехнулся он.

Ингрид ждала его напротив запертой комнаты, нахохлившись на подоконнике, как замерзший воробей. Жалкая, встрепанная и потерянная. При виде Ноэля она соскочила на пол, невольно показав полосатые чулки под длинным подолом домашнего платья, и бросилась к нему.

— После поединка я страшно поссорилась с Еленой…

Он взял ее за затылок, склонился и заткнул глубоким поцелуем. Целовал развязно и нахраписто, сминая губы и требовательно вторгаясь языком в рот. Именно так, как целовали любовниц на одну ночь.

— Ноэль, что происходит? — испуганно прошептала она, когда тот отстранился.

— Давай сделаем вид, что мы незнакомы, — заглядывая в подкрашенные магическими каплями глаза, тихо предложил он. — Не надо из-за меня ссориться со своей лучшей подругой. Будет некому рассказать, что тебя использовали.

— Но ты мне нравишься, — прошептала она.

— Ингрид… — Он глубоко вздохнул через тупую боль в ребрах. — Я безумно влюблен в другую.