в кабину Калебовой машины, отмахиваясь от настойчивого желания проверить, не пришло ли новое сообщение. Всю прошлую неделю я словно прилип к телефону, и сердце подпрыгивало при каждом уведомлении.

Меня уже немного раздражает называть свою новую подругу Бананной, но я никак не решусь спросить, как ее зовут по-настоящему. Это кажется слишком поспешным, слишком личным. Но она стала мне другом, поэтому, наверное, такой личный вопрос уже допустим.

Она стала той, кто выслушает мои жалобы на текущие передряги и отпустит такую шутку, которая заставит о них позабыть. Я делаю то же для нее, хотя у меня не так ловко получается найти нужный ответ. Мы не особенно расспрашивали друг друга про реальную жизнь, ничего конкретного, чтобы догадаться, кто она вне нашей переписки, но кажется, ни ей, ни мне это не важно.

Я пока никому не рассказывал о нашем общении и хочу, чтобы так было и дальше. Мне не стыдно за нашу переписку – ничего подобного! Просто хочется оберегать ее и нашу дружбу. Это же уважительная причина?

Сидя один в грузовике, я поддаюсь соблазну и проверяю телефон. При виде поджидающих меня сообщений я беспокойно ерзаю.

Бананна: У тебя волосатая грудь?

Бананна: Знаешь что, это неважно. Голосую против.

Я: Не сказал бы, что она волосатая. А что, тебе нравится, когда там много волос?

Бананна: Нет. Просто смотрю телек, и тут судмедэксперт собирается делать вскрытие чуваку, у которого грудь заросшая, как собачья шкура. Аж мурашки по коже. Я не против волос, но не столько же!

Дверь кабины открывается, и на сиденье забирается Калеб, поэтому приходится проглотить смех. Я быстро отвечаю и прячу телефон под бедро.

Я: Что за сериал? Хочу увидеть это своими глазами.

Я никогда не смотрю телевизор. Времени нет. Но почему-то мне вдруг становится интересно, о чем она говорит.

– Рад был услышать новости? – спрашивает Калеб.

– Что? – переспрашиваю я, сглотнув.

– Говорю: рад, что выздоравливаешь?

– Да… почему бы нет?

Калеб заводит машину, и, пока двигатель прогревается, в лицо дует холодный воздух.

– Ты улыбаешься. Я решил: ты радуешься, что скоро, наверное, снова сможешь петь. Не так, что ли?

– Нет. Конечно, все так, – отвечаю я, и улыбка гаснет, когда я возвращаюсь в реальность. – Не могу дождаться, когда вернусь к работе.

13. Аннализа

По средам в утренние часы дела в салоне, как правило, идут вяло. Как и в другие дни в таком маленьком городе, но обычно мы справляемся. А вот по средам нам приходится занимать долгие паузы между клиентами уборкой, перестановкой и сплетнями.

В колонках, как всегда, звучит музыкальная подборка Ванды. Она собирает бодрый попсовый плейлист, но сегодня играет кантри. Неплохо для разнообразия, и, когда мы пришли на работу, никто не жаловался.

Хозяйка салона всего на несколько лет старше меня. Она родилась и выросла в Черри-Пике, но поговаривают, что она никогда не задерживается в городе надолго. Когда я попросилась на работу, она без колебаний предложила мне выйти в тот же день, хотя в таком маленьком салоне вряд ли требовался еще один мастер.

По слухам, Ванда – дочь Ли Роуза, одного из успешнейших певцов кантри за всю историю страны. Она не подтверждала и не отрицала этот слух и – по своему ли выбору, нет ли – носила другую фамилию. Наличие такого известного отца объясняло бы, почему ее финансово не обременяет держать кучу сотрудников, не получая почти никакой прибыли, но это не мое дело. Мне она в любом случае нравится.

– Анна, можешь пойти пообедать, – кричит мне Ванда из подсобки, легка на помине.

Остальные девочки уже ушли на обед, а я осталась, не успев проголодаться после двух сэндвичей на завтрак и чашки кофе, которые утром занесла мне Брайс. Последние две недели она через день приносила мне завтрак по пути в городскую администрацию. У меня никогда не было человека, который старался бы приносить мне еду по утрам или заходил бы за мной, чтобы вместе пойти на обед, но с появлением в моей жизни Брайс и Поппи я чувствую, что обо мне… заботятся.

С каждым днем душевная боль утихает, а воспоминания о Стюарте и наших отношениях стираются с каждым новым впечатлением от Черри-Пика. После того, как тебе разбили сердце, непросто жить дальше, но, если вокруг те, кто заботится о тебе и хочет видеть тебя счастливой, точно станет легче.

– Пока не хочу! – Я провожу тряпкой по стойке администратора, ставлю клавиатуру на место и разворачиваю вазу с леденцами ко входу. – Ты пойдешь?

– У меня салат в холодильнике. Мне хватит, – отвечает Ванда.

Я выдыхаю, сгребаю со стола чистящие принадлежности и убираю в шкаф у дальней стены. Когда я возвращаюсь к стойке, дверь распахивается и на весь салон раздается звон колокольчика над входом.

– Привет! Вы записывали… ой. А ты что тут делаешь?

Я опираюсь рукой на стойку, другой похлопывая по бед– ру и пытаясь уничтожить взглядом Броуди, остановившегося на пороге. На нем снова ковбойская шляпа, из-под которой выбиваются вьющиеся русые пряди. Сапоги грязные, как и в прошлый раз, когда мы виделись, но джинсы выглядят опрятно. Простая черная футболка не настолько свободная, чтобы не натягиваться на бицепсах, когда он сует руки в карманы и наконец заходит внутрь, отпустив дверь, которая сама захлопывается.

Катастрофически красивый. Вот он какой. Опасная красота.

– Не припомню, чтобы меня когда-нибудь так тепло встречали в салоне, – острит он, снимая шляпу и встряхивая волосами.

Я не могу удержаться и перевожу на них взгляд, невольно зачарованная этим движением.

– Большая честь для меня – в очередной раз стать для тебя в чем-то первой.

На его лице мелькает нетерпение, и я отвожу взгляд.

– Ванда здесь?

– Да.

Его брови изгибаются.

– Могу я с ней поговорить?

– Она тебя ждет?

– Нет.

Я пожимаю плечами, перенося вес на одну ногу.

– Она очень занятой человек.

– Ты же не хочешь, чтобы я пошел и привел ее сам?

– Ванда, к тебе пришли! – кричу я, не отрывая взгляда от лица Броуди.

– Я ухожу на обед! – кричит она в ответ. Врушка!

– Похоже, тебе не повезло, босс! – говорю я Броуди, оттопырив нижнюю губу.

– Ладно, – ворчит он и пытается пройти мимо меня.

Я встаю у него на пути, уперев руку ему в грудь. Он делает большие глаза, опускает взгляд туда, где его касаются мои пальцы, а потом медленно поднимает его на меня. В воздухе распространяется аромат его до нелепости хорошего одеколона. Внутри каменных мышц под моей ладонью все сильнее ощущаются глухие удары,