Класс!

15. Броуди

Вечером я жду Анну возле салона, а из обогревателя в кабину пышет жаром.

Хотя только начало шестого, солнце уже село. Без него на улице темновато, и я мысленно отмечаю, что нужно посоветовать Ванде добавить наружного освещения. В Черри-Пике довольно безопасно, но мне не нравится мысль о том, что Анна – да и любая другая девушка – возвращается домой в темноте.

Вспомнив, зачем я здесь, перевожу взгляд на куртку на пассажирском сиденье. Я перерыл весь шкаф сверху донизу в поисках такой, в которой Анна не утонет и от которой не перепачкается, пока не нашел эту. Эта куртка, толстая, с подкладкой и отложным воротником из искусственного меха, самая красивая и чистая из всех, что у меня есть. Не знаю, согласится ли Анна вообще взять ее, но у меня не было времени заехать в магазин и купить ей новую, а если бы и было, я все равно не знаю, что ей нравится.

Да я просто ее слишком мало знаю, чтобы выбирать ей зимнюю куртку. С чего я взял, что имею право подсовывать ей свою и рассчитывать, что Анна будет ее носить?

Должно быть, дело в моей вежливости. Меня воспитали так, чтобы я всегда ставил женщину на первое место, кем бы она мне ни приходилась. Вот в чем дело. Это самое обыкновенное проявление чуткости и заботы. Что бы я был за мужчина, если бы позволил Анне и дальше замерзать до полусмерти всякий раз, как она выходит на улицу?

Я закрываю глаза и прижимаюсь лбом к рулю. Увидь меня сейчас бабушка, она бы с ума сошла! Я бы и глазом моргнуть не успел, как она бы уже била в свадебные колокола и растрезвонила бы об этом всем ныне живущим родственникам Стилам. Поэтому-то я и соврал, когда уезжал перед ужином.

Обитатели ранчо думают, что по вечерам я езжу к представителю студии «Свифт Эдж», который приехал в город следить за ходом моего выздоровления.

Надеюсь, долго врать мне не придется, хоть и не хочется, чтобы меня заставили возобновить работу, манипулируя моим чувством вины. Это лишь вопрос времени – Гаррисон не замедлит кого-нибудь прислать, чтобы вынудить меня вернуться пораньше или напомнить, что следующий альбом должен быть готов к концу года.

Я вздрагиваю: пассажирская дверь открывается, и в кабину запрыгивает Анна, словно она делала так уже миллион раз, а не один-единственный, сегодня днем, когда я подбросил ее до работы. Прежде чем опуститься на сиденье, она нависает над ним, берет куртку и поднимает на меня взгляд.

– Можно я уберу? Не хочу на этом сидеть.

У меня перехватывает горло.

– Это тебе.

– Мне? – повторяет она с ноткой изумления в голосе.

Я скребу затылок, мне вдруг становится жарко.

– Нельзя в декабре разгуливать по городу в такой куртке, как у тебя. Если не хочешь эту, я не обижусь. Только, пожалуйста, возьми, пока не купишь другую.

На ее лице мелькает что-то слишком похожее на боль. При виде такой неожиданной реакции у меня сдвигаются брови, душу начинают терзать угрызения совести. Она часто моргает, отворачивается и трет рукой щеку, и я мысленно бью тревогу.

– Я не хотел тебя расстроить, – запинаясь, с трудом произношу я.

Блин!

Анна отчаянно трясет головой, словно сердится.

– Ты меня едва знаешь. Да ты просто не выносишь меня!

– Мы оба не выносим друг друга, – поправляю ее я, пытаясь разрядить обстановку. Но это не помогает.

– И все-таки ты подумал о том, чтобы принести мне куртку, чтобы я не замерзла? Собственную куртку?

– Я ее больше не ношу. – Как будто это убедительная причина.

– Большинству было бы все равно, – шепчет она.

Мне нечего на это ответить. Она права, и мы оба это понимаем.

Немного погодя Анна снова поворачивается ко мне, и я пытаюсь разглядеть слезы на ее порозовевших щеках. Мне даже думать об этом тяжело. Но после того первого взмаха ее руки от них не осталось и следа. А вот губы изгибаются в улыбке.

– Я могу сразу ее надеть?

Оправившись от удивления, я киваю.

– Да-да, конечно!

Кабина грузовика широкая, поэтому Анна без труда снимает свою слишком легкую куртку и, бросив ее на колени, сует руки в рукава моей… теперь уже ее.

Куртка на добрых два размера ей велика, но если завернуть рукава на один оборот, то годится. По крайней мере эта куртка теплая и не даст ей окоченеть, когда вскоре установится настоящая зимняя температура. Лицо Анны светится от радости – и озаряется вся кабина.

– Идеально! Спасибо!

– Обращайся!

Анна застегивает молнию и трется щекой о меховой воротник.

– Прости, сегодня я опоздала на пару минут. У меня клиент задержался. Если ты решишь и дальше возить меня домой, я постараюсь, чтобы такое больше не повторялось.

– Пустяки! – Я усаживаюсь поудобнее и, дождавшись, пока она пристегнется, включаю заднюю передачу. Сегодня на Мейн-стрит все словно вымерли: когда мы отъезжаем от салона, на дороге никого, кроме нас. – Мне все равно по вечерам нечем заняться. Где тебя высадить?

– Я живу в паре домов от Секонд-стрит. В доме с красной крышей.

– Понял. Тот, где еще дикая яблоня у задней калитки? – Сколько бы времени ни прошло, я буду ясно помнить каждый уголок в этом городе.

– Тот самый. И ты хочешь сказать, что не тусуешься с друзьями после работы? Мне казалось, ты все вечера просиживаешь с ними в «Пиксайде».

– Калеб любит вытащить меня, но я должен отдыхать, а не зависать с его приятелями, спьяну распевая в караоке. – Я оборачиваюсь на нее и вижу, что Анна кусает губу, словно не решается что-то сказать. – Спрашивай! Что ты хочешь?

– Уверен?

– Да. Если не захочу, просто не стану отвечать.

Есть вещи, от которых никуда не деться, – Анна знает, кто я такой. Могу себе представить – трудно быть рядом с тем, вокруг кого столько драмы, и не задаваться вопросами.

Я останавливаюсь на красный, и свет фар отражается от снега, покрывающего перекресток. Анна постукивает пальцами по центральной панели.

– Справедливо. Ну, насколько все плохо? С твоим голосом? Об этом писали так расплывчато, а я не особо задумывалась, пока… ну, пока не встретила тебя здесь.

Я снова чувствую угрызения совести за то, что плохо подумал о ней при первой встрече. Я просто попал пальцем в небо.

– Так плохо, что мне разрешили прервать тур и поехать домой. Могло быть и хуже, а могло – и гораздо лучше.

– Надолго ты вернулся домой?

На душе