— Пишите — Малышев, частный врач Коломенской части, приват-доцент, чина не имеющий.

— Прошу прощения, еще шесть секунд, — кивнул я, вписывая данные доктора. Приват-доцент, не имеющий чина? Забавно.

Передав врачу Направление, подал и записочку:

— Вот здесь распишитесь, что направление получили, с вопросами ознакомлены.

— А вы формалист, несмотря на свой юный возраст, — покачал головой доктор, протягивая руку за ручкой. Посмотрев на фамилию, вздохнул: — Так… Мне еще и на Чернавского угораздило нарваться, но что хуже всего — на младшего.

— И чем это вам Чернавские не угодили? — обиделся я.

— Про батюшку вашего слова худого не скажу. Руководит он нами — медиками, так и руководит, дело полезное сделал — училище для барышень открыл. Давно пора самим наших девок учить. А вот про вас наслышаны — формалист и педант. Это ведь вы эксгумацию Сарры Беккер назначили, а нашим экспертам не доверили? Вызвали какого-то киевского немца. Понимаю, он специалист большой, целый профессор, но разве в Петербурге своих специалистов мало? Обиделись они на вас.

— А нечего было изначально портачить, — хмыкнул я, не знавший, что мой запрос на вызов в качестве эксперта профессора Эргарда вызовет такое неудовольствие среди медиков столицы. Странно, что ни маменька, ни Анна не донесли. Впрочем, Медицинское училище могло про то и не знать. А столичные академики… Вспомнился отчет об академике Сорокине, который в лицах изображал убийство девочки.

— Заключение лучше прислать в Окружной суд, — решил я. — Я заберу.

— Тогда бы я тело с собой забрал, если не возражаете.

— Что, неужели сами? — удивился я, разглядывая доктора. Телосложение у него не очень, но кто его знает — сейчас вот возьмет, да утащит.

— Нет, внизу наша труповозка стоит, и два санитара, — отмахнулся доктор, забирая свой саквояж, который ему так и не понадобился. Спрашивается — зачем он его с собой брал?

Ну, хоть в чем-то Санкт-Петербург впереди провинции. У нас бы сейчас городовые ловили какого-нибудь мужика с телегой, потом заставляли вытаскивать труп. А тут, вишь, уже цивилизация. Захотелось сходить посмотреть, как выглядит труповозка, но подумав, что придется спускаться с третьего этажа, потом опять подниматься и передумал. Увижу еще.

Доктор ушел, а я вернулся в комнату, где Казначеев и хозяин составили список похищенного. Оказалось, что кроме часов и чайника, злоумышленник (или злоумышленники?) забрал еще женскую шубу, постельное белье и выходной костюм.

Я же отыскал простынь, вышел в переднюю и прикрыл женщину. Труп — он и есть труп, а когда прикрыт, кажется, что поставил какой-то барьер.

Пока с доктором разговаривал — вроде, и ничего, даже шутил, а как остался наедине с телом, то сразу мысли полезли. Но, все равно — женщину-то мне жалко, но не настолько, как было жалко ту же Зинаиду Красильникову, или Катю Михайлову, которую свекровь утопила. В чем преимущество больших городов — следователь не знаком с жертвой, и у него нет личной привязанности.

— Не выйдет у меня сегодня вам помочь, — развел руками Казначеев. — Ну кто ж знал, что убийство случиться? А парни молодые, опыта мало. Надо ехать за Люськой этой, потом братца искать. А вы с протоколом-то что станете делать? Себе оставите или Писареву передадите?

— А Писарев — это следователь, который за участком закреплен? — догадался я.

— Он самый. Только, неизвестно, когда он будет. Я его последний раз видел… с полгода назад, если не дольше. Нет, года два назад.

— А как же вы без следователя? — слегка обалдел я.

Казначеев замялся.

— Александр Алексеевич, уж начали говорить, так продолжайте. Уж я вас точно не выдам.

Губернский секретарь помялся, но решился-таки сказать всю правду.

— Так тут участок спокойный, кражонки есть, грабежик как-то был — с год назад, но так, по мелочи. Убийств здесь я вообще не упомню. Так я уж все сам и делал — и протоколы допросов писал, и акты изъятий, и дело сам открывал. Подписи, конечно, Писарева везде, не подкопаешься. Все оформлял, да к мировому судье отправлял. Ни разу не было, чтобы что-то вернули. С убийством, тут уж без следователя не обойтись. Но тут вы удачно подвернулись.

Нормально, а? Чиновник из Сыскной полиции оформляет уголовные дела вместо следователя, отправляет все в суд, а следак сидит дома, и жалованье получает. Мой кум — русский немец Литтенбрант тоже не слишком-то любил работать, но он, по крайней мере, хоть что-то делал. А тут вообще жесть! Я тоже так хочу. Нет, не хочу. А что я дома-то стану делать? А Казначеев хорош. Вместо того, чтобы на меня работать, как ему начальство велело, меня припахал.

Наш разговор прервали два санитара — угрюмые мужики с носилками, вроде тех, в которых переносят раненых. Им пришлось повозиться, чтобы уложить скрюченную женщину, а потом ее разогнуть, а Казначеев в это время удерживал хозяина дома, кинувшегося обнимать труп жены.

Мы с ним вдвоем оттащили дядьку от тела, отвели его в гостиную, усадили на диван. Попытались что-то сказать, утешить. Какое там.

Оставив хозяина наедине с его горем, вышли на лестничную площадку. А я решил продолжить прерванный разговор:

— Если следователь на службе не появляется, куда это годится? Вы в Окружной суд, к прокурору обращались? Сообщите Виноградову, пусть рапорт на имя Окружного прокурора напишет. Гнать надо Писарева грязной метлой.

— Этого выгнать, а где другого найти? Писарев хоть дома сидит, не вмешивается, жить не мешает. На соседнем участке, там следователь нами пытается руководить, а что делать — он сам не знает. Начнешь поправлять — орет, да жалобы пишет. Так что, пусть уж так будет, как оно есть. И вы, очень я вас прошу, своему начальству не сообщайте.

— Так уж не буду, что с вами делать, — невольно засмеялся я. — Но вы, господин боцман — тот еще фрукт.

— Боцманмат, — поправил меня Казначеев с толикой грусти. — До боцмана не дослужился.

Толковый следователь по важнейшим делам такой ерундой, как убийство домохозяйки не занимается, на то следователи пониже есть. А у меня барышня где-то бегает. Толковый следователь сейчас бы забрал с собой протокол осмотра, вещдок, а потом бы передал их непосредственному начальству, чтобы перепоручили тому, кто на участке работает. Но и убийство раскрывать нужно. Бегала Полина две недели, еще час-другой побегает. Или не час, а