муж убил жену таким варварским способом. Или, напротив — он бы ее насмерть забил, но не так, не ножом, а чем-то таким, более привычным для пьяного русского мужика — допустим, поленом или кочергой. Еще в числе первых подозреваемых окажутся мужья дочерей. Кто знает, какие у них отношения с тещей? Это я, золотой человек, свою тещу ценю и уважаю, с учетом того, что она в Белозерске.

Александр Алексеевич пошел материть подчиненного.

— Григорьев, какого х… сразу на мужика напустился? — не слишком громко, но достаточно строго и убедительно спросил губернский секретарь. — Не видишь — он не в себе? Ты, мать твою… по соседям прошелся?

— Так, Александр Алексеевич, по соседям Платонов с Изюмовым пошли, а я пока с мужем решил поговорить, — принялся оправдываться неизвестный мне Григорьев. — Вон, ключ в дверях торчит снаружи, я и решил, что муж убийца и есть.

— И что, что торчит? Ты на себя примерь — приходишь, а у тебя тут такое! — и уже мягче, верно, к мужу жертвы: — Антон, ты уж его прости, дурака, за грубость. Сам понимаешь — увидал такое, испугался. Дверь-то входная у тебя открыта была, да? А ключ по привычке вставил?

Разборки оперов, такие знакомые по фильмам. Ну а я начал делать свою привычную, где-то даже рутинную работу.

Итак, помещение, примерно три на четыре сажени, без окон, из мебели — слева от двери тумбочка, на которой стоит керосиновая лампа (зажженная, но про то в протокол писать не обязательно), а в самой тумбочке обувь. Что за обувь перечислять не стану, это нам и не нужно. А справа от двери — настенная вешалка, на которой висят… женское пальто синего цвета, мужской тулуп (чего он здесь висит, в июне-то?), еще одно мужское пальто. Да ну? Сверху еще и зимняя шапка лежит.

Убитая женщина, на вид — сорока-сорока пяти лет, волосы русые, с сединой, стоит в позе — на коленях, руки вытянуты вдоль туловища, лбом упирается в стену. Одежда на женщине — домашний стеганый халат серого цвета, без рисунка. Под него я забираться не стану, что за белье — проверять не буду, это доктор сделает, когда вскрытие проводить станет, вижу, что чулков или панталон нет. Ясно-понятно — женщина была дома, не наряжалась.

Теперь описать саму рану — она вкруговую идет, по всему горлу, точно мне не измерить, но хоть так — восемь дюймов. Практически — от уха, до уха.

Теперь нож. Нет, я пока не знаю — а нож ли это? Запишем — предположительно нож, потому что лезвие полностью вошло в спину, а если я его не вижу, то с уверенностью говорить не могу. А вдруг на рукоятку поставлено шило или нечто, вроде отвертки?

Значит, рукоять наборная, из медных и костяных пластин, длина — шесть дюймов. Нож — это важная улика, но его доктор извлечет.

Нож описать, составить протокол о приобщении вещественного доказательства к делу. Отпечатки пальцев на рукоятке наверняка есть, но мне их не снять, а если и сниму, то это пока ничего не даст. В суде следы пальцев рук за доказательство пока не принимают, время не пришло.

Описать все максимально подробно, чтобы не получилось, как с делом Сарры Беккер. И схему я составлю.

Опять вспомнился аккуратист Абрютин. Вот уж у него были схемы!

Ох, как же я этого не люблю! Но придется потрогать… Кожа холодная, липкая. Какова температура тела — мне точно не определить, я не Федышинский, но кое-что сказать могу. А доктор, кстати, где?

Нет, определенно, в Череповце все было гораздо оперативней.

Мимо меня пулей пролетел молодой парень — видимо, тот самый Григорьев, а следом вышел Казначеев. Губернский секретарь посмотрел на женщину, и тоже ее потрогал — вначале за запястье, потом за шею.

— Что скажете, Иван Александрович? — поинтересовался губернский секретарь.

— А что тут сказать? — хмыкнул я. — Доктор приедет, скажет точное время смерти… если сможет определить. Не упомню, чтобы доктора точное время смерти могли определить. (В сериалах, которые по сценарию моего друга снимают — там с точностью до минуты определяют, но у нас еще время не то. У нас не у каждого доктора градусник при себе есть.) Могу ошибиться, но женщину убили не больше, нежели часов пятнадцать назад. Может, чуть меньше — двенадцать. Лето, тело остывает дольше, но крови много вытекло. Вчера вечером, от восьми до двенадцати часов. Похоже?

— Я тоже так думаю, — кивнул Казначеев, с уважением посмотрев на меня. — Я Антона спросил — он всю ночь в леднике был, рыбу принимал. Пришел часа четыре назад. Ежели, напарник подтвердит, муж не виноват.

Понятно, это я балда, про полушубок не понял. Но если на леднике, тогда все понятно. Рыбу принимал или мясо? Нет, рыбой бы тут все пропахло, значит, что-то другое. Впрочем, это неважно.

— Вскрытие доктор сделает, уточнит по остаткам пищи. Думаю, что убийца кто-то из своих, — предположил я. — Чужих в таком наряде не встречают. Родственник, хороший знакомый. Еще, как мне кажется — этот кто-то, не то в Азии жил, не то еще где-то. Восток, в общем.

Александр Алексеевич немного подумал, хмыкнул:

— А ведь и точно, как-то убили-то не по-нашенски.

По-нашенски, нет ли, это только наше предположение. Я брякнул, вспомнив какой-то старый фильм, где пленному режут горло. И резали не то казахи, не то еще какие-то азиаты. А кому резали — уже не помню. Возможно, нашим пленным в Афганистане? Или это вообще басмачи были?

— Так мы сейчас у хозяина и спросим, — решил Казначеев, возвращаясь в комнату. Я пошел следом.

Судя по всему — это у супругов гостиная. Диван, круглый стол, покрытый скатертью, венские стулья, буфет с посудой. Семья, как мне кажется, зажиточная.

А на диване сидел хозяин — здоровый дядька лет сорока пяти — пятидесяти, в жилетке, черной рубахе навыпуск. Самом-собой, бородатый.

Приказчик плакал навзрыд, повторяя:

— Господи! Да что же такое! Мы же с ней двадцать с лишним годков прожили! Дочек замуж повыдавали! Только жить и жить! За что же такое!

Казначеев присел рядом с хозяином, приобнял его и мягко спросил:

— Антон, у тебя, часом, друзей-знакомых с Азиатчины нет?

— Откуда? — не понял Кокарев, от удивления прекративший рыдать.

— Из Туркестана, а может… из Хивинского ханства?