Тьфу ты, а в фильме-то турки резали горло пленным русским солдатам. Понятно, что сам процесс не показали, но догадаться можно. И я наобум спросил:

— А турок знакомых нет?

— Турок? — переспросил Кокарев, потом ответил: — Нет, турок знакомых отродясь не было… Вот, Федор, брат мой, из турецкого плена пришел.

Мы с Казначеевым переглянулись.

— Давно пришел? — поинтересовался губернский секретарь.

— Пришел недавно, с год назад.

— А что же так долго шел? — удивился я. — Кажется, турки всех пленных сразу же после войны вернули?

— Говорит, ранен он был, его какая-то сердобольная семья подобрала, выходила. Он даже на турчанке — ихней дочке женился. Даже русский язык почти забыл. Разговаривать разговаривает, но странно — запинается, словно вспоминает — что сказать.

Попал в плен, на турчанке женился. И так бывало. Интересно, а Федор ислам не принял?

— А с Федором у тебя хорошие отношения? — спросил Казначеев.

— Так какие у меня отношения? Злится он на меня. Я старший, а он в армию ушел, потом пропал. Думали, что погиб либо помер. А тут объявился. Мол — в плену был. А отец у нас уже лет пять, как помер. Так Федор говорит, что я все отцовское добро забрал, а его долю зажал. Так я говорю — тебя же мы схоронили, панихиду заказывали. Кто ж его знал? Ты лучше в этой жизни определяйся, жилье ищи, работу какую. На первых порах помогу, но у меня же у самого дочери, а у них внуки. У отца и добра-то было всего ничего. А он мне — ты, Антон старший, но мне все равно доля полагается. Или отдавай пятьсот рублей. Я говорю — так где я такие деньги найду?

— Где брат живет, знаешь? — перебил Антона губернский секретарь.

— Как приехал, вначале у меня жил, потом бабу себе нашел. Люськой звать, фамилию не знаю, прачка, живет около Офицерских бань.

— А нож чей?

— Нож не мой. Ни разу такого не видел.

— Из квартиры что-нибудь пропало?

Хозяин вскинул голову, обвел взглядом обстановку в своей квартире:

— Часов нет — они старинные, барин их еще деду нашему дарил, когда тот из крепостных выкупался. Чайничек в буфете стоял серебряный, тоже нет. Сейчас в спальне гляну.

Из передней, между тем, донесся голос.

— И где покойница-то? Не сбежала?

Батюшки, второе воплощение Федышинского.

Глава 8

Пропавший коллега

Пока Казначеев и хозяин уточняли — что еще пропало, я встречал доктора. На Федышинского тот походил лишь по возрасту — под шестьдесят, но в остальном — полная противоположность. Невысокого роста, тщедушный, в очках.

— Что-то я вас раньше не видел, господин следователь, — хмыкнул эскулап вместо приветствия.

Нет, все-таки похож. Такой же ворчливый. Отвечать на вопрос — откуда я взялся, бессмысленно. Как все, из дверей. Подавив улыбку, спросил:

— Интересно, на медицинских факультетах спецкурс такой есть — разговаривать с окружающими со смесью цинизма и иронии?

— Этому, господин… — рассмотрев мои петлицы, уточнил медик, — коллежский асессор, на факультетах не учат. Этому матушка-жизнь нас всех учит. Все в этом мире бренно, и все мы рано или поздно уйдем. Так, где покойница-то? А, чего я спрашиваю? Вот она, перед носом. Справочку о смерти хоть сейчас выпишу — убиение до смерти посредством холодного оружия.

Доктор кивнул на керосиновую лампу:

— Фитилек не подкрутите, чтобы поярче было?

Эскулап проделал почти те же действия, что и проделывали мы с Казначеевым — потрогал шею, пощупал руку, потом, не постеснявшись меня, залез под халат и прикоснулся к ноге. Он, как и Матвей Терентьевич тоже не заморачивается с градусником, не желая измерять температуру тела ректально. Повернувшись ко мне, спросил:

— Время смерти узнать желаете? Или, судя по вашей смышленой физиономии, вы его уже и сами определили?

Нет, хорош гусь. Пожалуй, покруче Федышинского. Если бы рядом не было мертвого тела, расхохотался бы. Но я, в отличии от врача, не настолько циничен.

— Нет, господин доктор, про вас надо книги писать, — сообщил я. — Ежели вас объединить с одним моим старым знакомым из провинции — получится отличнейший персонаж. А время смерти, как мне показалось — от двенадцати до пятнадцати часов?

— Главное, чтобы вы меня очередным Базаровым не сделали. Терпеть не могу лягушек мучить. Все-таки, твари божьи.

Доктор в раздумчивости почесал нос, заодно поправляя очки, которые едва не слетели. Поймав их, сказал:

— Возможно, все-таки ближе к пятнадцати часам. Причину смерти вам указать, или сами определили?

Я только вздохнул.

— В сущности, причину смерти кто угодно определит. Тем более — кто же поспорит против «убиения холодным оружием»? Я сейчас напишу направление на вскрытие, чтобы вы ответили на вопросы. Мне на осмотр с вами обязательно ехать или нет?

Никто не обязывает присутствовать следователя при вскрытии. Тут уж от его желания зависит и от ситуации. Я бы поехал, если бы какие-то вопросы возникли — подозрение на изнасилование, смерть, наступившая в результате чего-то невероятного, но тут-то чего мотаться? А еще — коли в маленьком череповецком морге так жутко пахло, то как должно пахнуть в морге при Мариинской больнице?

Доктор, между тем, извлекал из тела нож. Протягивая его мне окровавленным клинком (пропадай очередной платок!), хмыкнул:

— А на кой вы мне в морге нужны? — хмыкнул доктор. — Станете у меня под ногами путаться, вопросы глупые задавать, а еще хуже — советы давать, о которых вас не просили. Пишите направления, вскрытие я завтра утром произведу. Сделал бы и сегодня, но пока еду, темнеть начнет. Куда заключение прислать? В участок или в Сыскную полицию?

Я отозвался не сразу — писал Постановление, о направлении тела на экспертизу, указывая вопросы, на которые следует ответит: время смерти, причина — перерезанное ли горло или удар в спину, и то — является ли нож, извлеченный из тела орудием преступления? Возможно ли этим ножом перерезать горло?

Удачно, что в папке оказался готовый типографский бланк еще времен моего череповецкого сидения. Я только зачеркну слово Череповецкого Окружного суда, и впишу Санкт-Петербургского. Положено вкладывать в дело еще и копию направления, но я только записочку напишу.

— Ага, шесть секунд, господин доктор, — спохватился я. — Вы мне только фамилию свою скажите, и должность правильно.