Записав первый адрес и имя, кивнул:

— Готово. Может, она еще с кем-то общалась?

— Да, пожалуй… — в задумчивости кивнула директриса. — Еще она частенько болтала на переменах с Натальей Салтыковой. Уж не о литературе ли? Кажется, обсуждали какой-то американский роман. Салтыкова — дочь купца первой гильдии. Отец — Николай Афанасьевич, проживает в собственном доме на улице Гончарной. Мать Натальи, насколько помню, зовут Инна Сергеевна.

— Спасибо. А что-нибудь еще про Полину? Какие-то ее увлечения, привычки? Может — у нее в Санкт-Петербурге какие-то любимые места имеются? Допустим — ходит к Медному всаднику или любит возле Львиного моста гулять?

— Все, что могу сказать — девочка очень умная, по успеваемости первая в классе. Точные науки ей хорошо даются. Читать очень любит. Но больше, к стыду своему, ничего не могу сказать. Конечно, вы можете поговорить с классной наставницей, но не думаю, что она вам скажет больше меня. Тем более, что классная дама нынче в отсутствии — отбыла в Польшу навестить родственников.

Я уже собрался встать и бежать, хватать коляску, чтобы ехать на эти улицы — где они, все равно не помню — а план города на службе остался, но извозчик довезет, как мадам Бернс изрекла:

— И еще я вас хочу предупредить, молодой человек. Если речь пойдет о сердечных делах — ну, вы меня понимаете, подружки, скорее всего, Полину не выдадут. В этом возрасте романтическая дурь полностью выбивает здравый смысл, и мы, взрослые, ничего не можем с этим поделать. Пытаемся образумить молодежь, но она, как правило, нас не слушает. Да, господин следователь, а чему вы улыбнулись?

— Прошу прощения, — быстренько покаялся я. — Вспомнил, как сам сделал предложение барышне, и это было на лестнице гимназии. Нам тогда тоже сказали, что романтика перевесила здравый смысл.

— Надеюсь, вы были наказаны? — деловито поинтересовалась мадам Бернс.

— Ну, в некотором смысле, — кивнул я. — Барышню на неделю исключили из гимназии, со мной начальство провело воспитательную беседу, но этим и ограничилось, потому что супруга начальника за меня вступилась.

— Судя по вашему обручальному кольцу, барышня ваше предложение приняла? — суховато спросила Маргарита Гурьевна. — Безусловно, что все было романтично, но наказание маленькое. Вашу невесту следовало исключать не на неделю, а хотя бы на две.

Госпожа директриса хмыкнула, потом сказала:

— Мне однажды пришлось исключить ученицу на целый год!

— А за что так сурово?

Надеюсь, барышня не родила? Но если бы родила, так вовсе бы исключили.

— Так она, понимаете ли, кинулась вслед за своим — не женихом, и не любовником даже… Назовем так — за своим кавалером. Обычно, за такой проступок исключают без права восстановления, но здесь был иной случай — кавалер отправился на войну, но его полк — кажется, что-то ополченское? Кавалер повоевать не успел, заболел. Так вот, наша барышня решила отправиться его спасать. Все, как в плохих романах — обрезала волосы, переоделась мальчишкой. До возлюбленного, разумеется, она не доехала — родственники перехватили в Москве, привезли обратно. Отец у барышни был в высоком чине, он и приказал вернуть дочь домой. Поступок, разумеется, заслуживает уважения, но своеволие и нарушение дисциплины — девочка прогуляла целых три месяца! поэтому должна быть наказана. Мы с отцом этой барышни поговорили, и решили, что наказать-то накажем, но не чрезмерно. Исключили ее из гимназии, но в следующем учебном году восстановили. За это время и коса отросла. Не настолько длинная, но все-таки, что-то приличное. Куда годится гимназистка со стрижкой, словно она какая-то курсистка-нигилистка?

— Пожалуй, о ваших барышнях романы писать можно, — заулыбался я. Встал, поклонился директрисе. — Маргарита Гурьевна, огромное вам спасибо. Мало ли, вдруг вы что-то вспомните интересное, необычное, касающееся Полины — сообщите мне. Пришлите с курьером записочку в Окружной суд, фамилия вам моя известна.

— Да, фамилия ваша есть на визитной карточке, но я ее еще где-то встречала…

В принципе, могла встречать фамилию отца, но необязательно. Вряд ли директор школы, в которой я когда-то работал, помнила фамилии заместителей министров.

Надо бежать, но пять минут ничего не решат. Спрошу.

— Маргарита Гурьевна, еще, если не сложно — у меня будет личная просьба. Вы не могли бы мне показать фотографию выпускниц года так… восемьсот пятьдесят седьмого или пятьдесят восьмого? Дело в том, что моя матушка тоже заканчивала вашу гимназию.

— А как фамилия вашей матушки? Точно, что не Чернавская, хотя и говорю, что фамилия на слуху.

— Ее фамилия Веригина. Ольга Веригина. Скорее всего — она окончила гимназию в пятьдесят восьмом, потому что ей как раз исполнилось восемнадцать.

Мадам Бернс захлопала глазами, опять вооружилась лорнетом, и снова принялась меня рассматривать. Слегка задумчиво сказала:

— Нет, господин следователь, здесь вы слегка ошиблись. Ольга Веригина — ваша матушка, закончила гимназию в пятьдесят девятом году, хотя вы и правы — она должна была закончить ее на год раньше. Ваша матушка, господин Чернавский, и была та самая барышня, которая отправилась за своим кавалером.

Кажется, со мной случился небольшой шок. Открыл рот, потом закрыл, потом снова открыл. А батюшка-то знает? Интересно, за кем это матушка рванула? Ладно, дело давнее, говорить о том не стану ни маменьке, ни, тем более, батюшке. Отец, он не такой ревнивец, как мать, но все равно, услышать будет неприятно.

А мадам Бернс засмеялась.

— Теперь понятно, почему мне знакома ваша фамилия, — сообщила госпожа директриса. — Значит, Оленька все-таки вышла замуж за своего Сашеньку? А ведь ее отец, узнав о бегстве дочери, хотел запретить ей выходить замуж за Чернавского.

Рот у меня снова раскрылся или как?

И что, получается, моя матушка поехала спасать отца? Вот те раз. А ведь ни тот, ни другой, ни одним словом мне не обмолвились, что отец пошел на Крымскую войну. А почему? Нет, как-то обмолвились, что после смерти моего деда — своего отца, отец собирался пойти воевать. Но никаких подробностей. Отцу, наверное, положена какая-то медаль — пусть даже бронзовая, их всем давали, кто хоть какое-то отношение имел к Крымской войне, но батюшка ее почему-то не носит.

— Вот, посмотрите на фотографию, — подвела меня мадам Бернс к одной из фотографической карточке.

На карточке запечатлены пять миловидных барышень. Две из них стояли, а три сидели. Вон, матушка моя крайняя, слева. Да, все выпускницы того года