– Они нерусские! – Плетнев заразительно рассмеялся над собственной шуткой.

Варданов обернулся на идущих вдалеке нескольких агентов Мёрфи, но не испуганно, а с вызовом.

– От кого наружка? – полюбопытствовал Плетнев.

– Да черт его знает, кто они такие! Похоже, что американцы, но могут быть и наши. По крайней мере, профессионалы.

– Так давай уйдем! – сказал Плетнев храбро.

Варданов огляделся и заметил на другой стороне улицы публичный дом. Под горящей красным светом неоновой вывеской курили проститутки. Он кивнул:

– Давай уйдем!

Не успел Плетнев опомниться, как приятель потащил его через улицу. Там они неожиданно свернули за угол – агенты наружки сразу ускорили шаг.

Их ждала странная группа из советских туристов и колоритных местных жриц любви. Варданов тепло улыбнулся бойцам невидимого фронта:

– Guten Tag, meine Herren, wollen Sie, dass wir den Tscheburaschka vorzeigen?[165]

Проститутки загоготали, услышав, как смешно он коверкает имя мультяшного персонажа.

– Ist nicht teuer. Nur noch hundert Mark. Na, stimmen Sie schon zu[166]. – Вячеслав подмигнул растерявшимся американцам.

Он сделал знак самой сексапильной из жриц любви, и та распахнула плащ. Агенты непроизвольно уставились на ее плоский живот, пышные бедра и грудь. У самого молодого мужчины отвисла челюсть.

– Nun, Sie haben gesehen… Bitte – hundert Mark, – сказал Вячеслав и подошел к агентам. – Los, macht! Kränkt die Dame nicht! Sie hat sich Mühe gegeben![167] – Тут его заискивающая улыбка исчезла. Он атаковал преследователей так внезапно, что лихая драка закончилась, едва начавшись, полной капитуляцией врага.

Вячеслав обшарил карманы агентов. Найдя у одного из них пухлый кошелек, он отдал половину денег фигуристой проститутке и, поцеловав ее в губы, убрал остальные купюры в карман.

– Sie sind großartig, gnädige Frau![168] – сказал он на прощание.

Когда они с Плетнёвым подходили к метро, Варданов доверительно произнес:

– Мне начинает нравиться Берлин.

* * *

Утром приятели заняли очередь к окошку на чекпойнте «Чарли» со стороны ФРГ. Оба еще не успели протрезветь.

– Валер, ты давай стой… Я пойду покурю, – сказал Варданов.

– Когда это ты курить начал? – с подозрением спросил Плетнев.

– Бывает иногда, когда руки опускаются. – Вячеслав остановился, сделав шаг. – Если раньше к окошку подойдешь, не жди меня, проходи на ту сторону. Это, кстати, и для конспирации лучше. Я тебя догоню. А если не догоню, лети в Москву. Встретимся там.

– Ты опять шутишь? – серьезно проговорил Плетнев.

– Какие шутки! Я же разведчик. У меня могут быть свои планы, – пожал плечами Варданов.

Плетнев досадливо наблюдал, как тот подошел к курильщику, стрельнул сигарету и исчез за углом.

Оказавшись на пустынной улице, Вячеслав выдохнул. Похмелье как рукой сняло. Он выбросил ненужную сигарету в урну и поспешил в сторону автобусной остановки, напоследок оглянувшись на готовящегося к переходу границы Плетнева.

Тот не заметил, как рядом с визгом остановилась машина с агентами, избитыми у публичного дома. Их сопровождали военные. Все пятеро стали осматриваться.

Варданов быстрым шагом вернулся к Плетневу:

– Пошли. Иди, говорю!

Они спешно показали паспорта в окошке и поспешили на нейтральную полосу. Когда агент Мёрфи заметил их и подбежал к будке, Варданов и Плетнев уже были на безопасной территории ГДР.

* * *

Бригитта бросила последний взгляд в зеркало трюмо. Довольная собой, она перешла в кухню и поставила две тарелки на стол. Рядышком уже стояли два бокала, бутылка вина и фрукты.

Девушка присела перед духовкой и приоткрыла створку, чтобы убедиться, что жаркое готово. Молочный поросенок, половина которого была облеплена сдобным тестом, запекался четвертый час. Она достала противень, чтобы полить поросенка вытекшим соком. Марта, сидевшая в конспиративной квартире в доме напротив, сделала еще фото.

* * *

В доме Брандта тоже готовились к Рождеству. Канцлер надел пиджак поверх туго накрахмаленной белой сорочки. Его жена Рут, сидевшая перед туалетным столиком из красного дерева, поправила выбившуюся из высокой прически прядь, застегнула на ушах крупные жемчужные серьги. Они прекрасно сочетались с ее пышным серебристым платьем из органзы, по которому вились вышитые шелковой нитью цветущие травы и дикий клевер. Этот незамысловатый узор из лугового сорняка в очередной раз напомнил Брандту, за что тот когда-то полюбил жену: обольстительная наивность вкупе с продуманной «сельской» прелестью.

В день знакомства он увидел в ней мать своих детей, чьи голоса теперь были слышны из детской. Брандт с печалью и нежностью прислушался к возне сыновей.

– Unsere Entlüftung ist wieder verstopft. Ich dachte, das wären Vögel, aber das war Herbstlaub. Die Linde ist ausgewachsen und jetzt gibt es vor ihr keine Rettung. Soll man sie vielleicht absägen?[169] – щебетала Рут.

Брандт молчал.

– Willi![170] – позвала она.

– Wie, bitte? Nein, ich mag die Linden. Die Arbeiter sollten bloß die Luftleitungen jeden Hebst prüfen[171], – отозвался он.

Они вышли из комнаты в зал.

– Ich habe eine Überraschung[172]. – Рут таинственно и лукаво улыбнулась и положила перед Брандтом билеты на самолет.

– Was ist das?[173] – чтобы потянуть время, спросил он.

– Im Februar fahren wir nach Norwegen. Du brauchst Urlaub. Wir fahren zu zweit, ohne Kinder, dorthin, wo wir uns kennengelernt haben[174].

Брандт на секунду задумался и сказал как можно мягче:

– Ruth, ich kann nicht. Ich habe viel zu tun[175].

– Ich habe das schon mit Bahr ausgemacht. Er verspricht, dich für eine Woche zu ersetzen. Mit deinem Deutschland wird nichts passieren! – обнимая его, пообещала жена. Его руки обвились вокруг ее талии. – Und wag nicht zu straiten![176] – Она подняла голову и крикнула, глядя в сторону лестницы на второй этаж:

– Jungs, seid ihr bereit?[177]

Их маленькие сыновья сбежали вниз по ступенькам:

– Ja, Mama. Und dürfen wir nicht mitmachen? Wann sind wir zurück?[178]

– Hört auf zu lärmen und zieht euch an[179], – спокойно призвала их к порядку Рут и взяла с комода у двери праздничное блюдо с еще теплыми имбирными человечками, накрытыми клетчатой салфеткой.

Они опаздывали на рождественскую службу. Бранд посмотрел на сыновей в бархатных галстуках-бабочках и на Рут, которая опустилась на колени, чтобы помочь застегнуть темно-серое пальто младшему из детей.

– Wartet. Ich muss einen Anruf machen[180]. – задумчиво сказал Брандт.

Он зашел в комнату и набрал номер.

– Ich komme heute nicht. Ich komme niemals mehr. Wir müssen uns trennen. Verzeih[181], – сказал он в трубку.

Марта успела сфотографировать, как Бригитта неловко положила трубку, бессильно опустилась