— Это… было… круто!

Зал взорвался. Маша вскочила, уже без мантии, в студенческой рубашке, заправленной в юбку чуть выше колена, запрыгнула обратно на стол и начала танцевать. Рубашка на втором повороте выбилась из юбки, волосы растрепались окончательно, и Маше было на это глубоко плевать.

Она крутанулась, юбка задралась, и на секунду весь ближний угол таверны увидел маленькую попку в белых трусиках с нарисованными медведями. Кто-то присвистнул, кто-то заорал «давай, давай!», а здоровенный ходок за соседним столом, видимо решив, что это приглашение, полез на стол и потянулся шлёпнуть её по заднице.

Маша увернулась так ловко, будто делала это каждый вечер, развернулась к нему, упёрла руки в бока и с выражением полного праведного гнева на раскрасневшемся лице заорала:

— Яяяя! Крепоооость!

И ударила его ногой в грудь. Ходок, который весил раза в три больше, не удержался на краю стола и полетел вниз, опрокинув по дороге лавку и двух зевак, которые не успели отскочить.

Секунду стояла тишина. Потом таверна взорвалась рёвом, свистом и грохотом кружек по столам. Ходоки вокруг хохотали так, что у некоторых пиво шло носом, кто-то уже тянулся чокнуться за здоровье «этой малой», а лысый мужик с кустистыми бровями и носом, перебитым как минимум дважды, молча придвинул свою кружку подальше от танцующих ног и поднял её, салютуя незнакомой пьяной девчонке, которая только что сделала его вечер.

Тем временем Сизый понял, что внимание зала уплывало от него к какой-то девчонке на столе, а для него потеря публики была хуже ножа в спину. Он вскочил на свой стол, расправил перья веером и пошёл выдавать что-то птичье, дёрганое, с притопами шпорами и взмахами когтистых рук, от чего его слушатели шарахнулись и тут же заорали ещё громче.

Таверна окончательно превратилась в балаган: Маша плясала на одном столе, Сизый на другом, музыкант наяривал так, что струны гудели, и полтаверны стучало кружками в такт, а вторая половина хлопала и свистела.

Надежда к тому моменту уже поняла, что натворила, и попыталась стащить Машу со стола. Схватила за руку, потянула вниз, но Маша вцепилась в потолочную балку с силой, которую трудно было ожидать от человека с таким весом. Надежда потянула сильнее, Маша подтянулась вверх, обхватила балку руками и ногами и повисла, раскачиваясь и хохоча так, что половина зала хохотала вместе с ней.

Надежда отступила, выпрямилась, убрала прядь с виска и повернулась ко мне.

— Ни слова.

— Так я молчу.

— Вот и молчи.

— Надь, я только хотел спросить… а сколько спирта было в твоей безвредной настойке на травах?

Она покраснела, развернулась и ушла за стойку, не ответив.

Через какое-то время Маша всё-таки слезла с балки, потом со стола, и теперь кружилась в центре зала, маленькая, растрёпанная и абсолютно счастливая. Надежда, отойдя от смущения, танцевала рядом, не спуская с неё глаз и готовая подхватить, если девчонку совсем поведёт. Сизый перешёл к очередной версии подвига на своём столе, музыкант наяривал, и полтаверны стучало кружками в такт.

Со стороны всё выглядело как идеальный вечер. Победа, друзья, полная таверна людей, которые скандируют твою фамилию.

Но каждый тост за победу звучал чуть фальшивее предыдущего, потому что в голове крутилась карусель, которая не давала расслабиться. Себастьян, чёрная аура, мрачная четвёрка, которая разглядывала Сизого. Коль, которого увезли после боя неизвестно куда. Грач-огневик, исчезнувший с арены, пока его напарника уносили на носилках. Каждый кусочек был мелким сам по себе, но вместе они складывались в контур чего-то, у которого пока не было лица.

А потом по спине прошёл холод. Я замер с кружкой в руке и прислушался к ощущению. Это был не сквозняк от двери и не остывающий пот после боя, а что-то снаружи, за стенами таверны… оно смотрело на меня, и дар зудел на границе восприятия, пытаясь зацепить источник. Я медленно обвёл зал взглядом. Пьяные лица, дым, смех, ничего необычного. Но ощущение чужого присутствия не уходило, продолжая давить между лопаток.

И тут я понял, что «холодом» тянуло с улицы.

Марек смотрел на меня. Он не слышал и не чувствовал того, что чувствовал я, но за проведенное вместе время научился читать моё лицо не хуже дара, и то, что он сейчас на нём увидел, ему явно не понравилось. Я кивнул в сторону двери. Капитан встал, и мы двинулись к выходу.

Ночной воздух ударил в лицо, холодный и чистый после таверной духоты, и я на секунду прикрыл глаза, впуская его в лёгкие. За спиной приглушённо гремела таверна, а здесь было тихо, только где-то капала вода с крыши и скрипела вывеска на ветру.

Марек встал справа, чуть позади, привычно закрывая спину. Я прислонился к стене и позволил себе выдохнуть. Камни были прохладные, и спина, прижатая к ним, наконец перестала гореть. Рёбра ныли, бедро пульсировало, предплечье горело, но всё это отошло на второй план, потому что холод, который я почувствовал в таверне, здесь стал отчётливее. Он шёл не от стен и не от ночного воздуха. Он шёл откуда-то сверху.

Марек тоже это почуял. Я видел по тому, как он переступил с ноги на ногу и положил ладонь на рукоять меча. Двадцать лет службы учат доверять тому, чего не можешь объяснить.

Мы стояли и слушали ночь. Где-то капала вода с крыши. Скрипела вывеска на ветру. За стеной таверны глухо ревели песню. Всё нормально, всё обычно, и именно поэтому было не по себе, потому что холод нарастал, медленно, ровно, как будто кто-то поворачивал невидимый вентиль.

А потом воздух над крышей напротив задрожал.

Сначала я подумал, что это дым из трубы, но дым так себя не ведёт. Воздух сгущался, темнел, закручивался в чёрную воронку, плотную и маслянистую, и из её центра, как из прорехи в ткани мира, шагнула фигура. Высокая, в длинной мантии, с надвинутым капюшоном. Воронка беззвучно схлопнулась за её спиной, и фигура замерла на краю крыши.

Я направил дар, но получил только пустоту. Ни процентов, ни эмоций, ни контуров. Абсолютный ноль, чёрная стена, которую мои способности не пробивают.

И это меня, как ни странно, совершенно не удивило.

— Наследник, — Марек тоже его заметил.

Фигура стояла ещё секунду, глядя вниз на нас. А потом двинулась, и это было неправильное, нечеловеческое движение, будто тень отлепилась от крыши и потекла по ней, перетекая на ту сторону. Ни шороха, ни звука шагов. Чёрное марево задержалось в воздухе на