и тут он на меня! — Сизый размахивал руками так широко, что ближайшим слушателям приходилось отклоняться, чтобы не получить когтями по лицу. — Здоровый, с двумя мечами, глаза бешеные! А я что? А я стою! Один! Братан за спиной лежит, медведь на другом конце арены, помощи ноль! И этот на меня прёт, а я ему — бац!

Бита со свистом рассекла воздух в опасной близости от чьей-то головы. Мужик пригнулся, но не обиделся, потому что обижаться на Сизого в этот вечер было всё равно что обижаться на праздничный фейерверк за то, что искра попала в глаз.

— Прямо в челюсть! Он — бах! — на песок! Лежит! А я стою над ним и говорю: «Это тебе за братана!»

Насчёт последней фразы Сизый не соврал, а вот всё остальное было, скажем так, творчески переосмыслено. Причём с каждым пересказом масштаб подвига рос. Я слышал уже третью версию за вечер, и если дело пойдёт так дальше, то к четвёртой окажется, что Сизый вообще сражался в одиночку, пока я попивал чаек где-то на краю арены.

— Ещё! Ещё расскажи! — крикнул кто-то из дальнего угла, и перед Сизым появилась новая кружка.

Он принял кружку с достоинством монарха, принимающего дань, отпил, вытер клюв тыльной стороной когтистой руки и продолжил, потому что Сизый замолкал только в двух случаях: когда спал и когда его замораживали в стену. Второе случалось чаще, но Серафимы сегодня с нами не было.

Она ушла ещё во время боя, и Надежда, которая пыталась её догнать, сказала только, что Озёрова попросила её не трогать. Так что единственный человек, способный заткнуть Сизого, отсутствовал, и он этим пользовался на полную.

— Так вот! Он падает, а второй, огневик, разворачивается ко мне! Пламя в руках, глаза горят, жар такой, что у меня перья на груди затрещали! И я такой думаю…

— Чё ты думаешь, пернатый! — хохотнул бородатый ходок со шрамом через щёку. — Ты ж час назад рассказывал, что даже испугаться не успел!

— Так, а я и не испугался! Просто в прошлый раз забыл рассказать про эту часть! Стою, значит, и думаю: «Ну, Сизый, вот оно. Настало твоё время». Хватаю биту, разбегаюсь и со всей дури ему в бочину! Он аж закрутился! Пламя во все стороны, перья мои горят, мне больно, но я остался стоять на ногах! Потому что я воин!

Вот тут зал заревел. Кто-то свистнул, кто-то застучал кружкой по столу, и Сизый купался в этом, как голубь в луже после дождя, только лужа была из чужого восторга и бесплатного пива. Кто-то попросил показать «тот самый удар», и Сизый с наслаждением продемонстрировал, замахнувшись от плеча и опрокинув чью-то кружку. Хозяин кружки вскочил, но трое слушателей тут же встали стеной.

— Да ладно тебе, это ж Сизый. Ему сегодня можно!

Вот тут Сизый заметил меня. Вернее, он меня и раньше видел, но до этого момента ему хватало публики, а теперь ему понадобился главный свидетель.

— Братан! — он ткнул в меня когтистым пальцем через весь зал. — Братан, подтверди! Расскажи им, как я того здорового уложил!

Пятнадцать голов повернулись ко мне. Я не торопясь отпил пива и вздохнул:

— Да-да, всё так и было.

Сизый просиял так, что перья на загривке встали дыбом от удовольствия.

— Все слышали, что братан сказал⁈ Он сам сказал, что я лучше него!

Я этого не говорил, но поправлять Сизого в разгаре его звёздного часа было бы всё равно что отбирать кость у счастливой собаки. Бессмысленно, жестоко и чревато укусами.

Так что я промолчал, а зал принял моё молчание за подтверждение, и понеслось. За Сизого пили, его имя выкрикивали через весь зал, и от каждого выкрика перья распушались всё сильнее, а голос звучал всё громче. Впервые в жизни он был не раздражающим спутником странного аристократа, а настоящей знаменитостью.

— Наследник, — Марек наклонился ко мне так, что со стороны это выглядело как разговор о пиве, но рука его уже лежала под столом, на рукояти ножа. — Дальний угол, у окна. Четверо. Сидят давно, но кружки полные.

Я не стал оборачиваться сразу. Потянулся за хлебом и на обратном движении скользнул взглядом по залу.

Дальний угол, у окна. Четверо. Вокруг хохотали, горланили песни, стучали кружками, а эти сидели молча, плечом к плечу, с нетронутым пивом и такими рожами, будто на похороны припёрлись, а не на праздник. Они смотрели на Сизого, и смотрели не так, как смотрят на забавную знаменитость.

Особенно выделялся жилистый, темноволосый, с серыми холодными глазами, которые жили отдельно от головы, цепляя детали по всему залу. Он сидел глубже остальных, в самой тени, но те трое были развёрнуты к нему вполоборота.

Дар зацепил всех четверых разом. Общий фон у компании был одинаковый: глухая, застарелая ярость, которая давно перестала кипеть и превратилась в ровный, постоянный жар. Эти люди были на кого-то злы, злы давно и привычно, и не собирались с этим расставаться.

Тройка читалась чуть проще: ярость, раздражение, немного скуки, ничего интересного. А вот жилистый на их фоне выделялся так же, как выделялся за столом. Те же сорок с лишним процентов расчёта, столько же интереса, и при всей ярости внутри он оставался собранным и ясным, будто злость была для него не помехой, а рабочим топливом.

Занятный вечер. Одни рассказывают, как я метал молнии верхом на медведе, а другие тихо сидят в углу и разглядывают мою химеру так, будто собираются открутить ему голову.

Жилистый, будто почувствовав взгляд, перевёл глаза с Сизого на меня. На секунду мы зацепились через весь зал, через дым, шум и чужие спины, и в его взгляде не было ни угрозы, ни вызова. Просто спокойная фиксация: я тебя вижу, ты меня видишь, так что запомним друг друга. Потом он отвернулся, бросил что-то своим, и все четверо поднялись разом, слаженно, будто по команде. Через минуту их стол стоял пустой, кружки полные, а рядом лежали четыре монеты ровной стопкой.

Я проводил их взглядом и оставил зарубку на память. Не сейчас. Сейчас мы празднуем, мои люди живы, а мрачные компании с нечитаемыми намерениями подождут до утра.

Из нашей компании не хватало двоих. Потапыча отвели в Академию сразу после боя, и по словам Данилы, который вызвался его сопровождать, медведь учуял праздничную бочку с мёдом, налопался до отвала и завалился спать прямо посреди двора, перегородив