Толика недавно устроили у нее в квартире. По-моему, Зина вообще была по жизни если не оптимисткой, то пофигисткой уж точно. Этакая классическая неунывающая советская женщина, которая идет по жизни, смеясь, и к жизненным казусам относится по-философски. Повезло Димке с женой. С такой и в разведку можно пойти без всяких опасений.

— Я не нарочно, Зина! — повинился я. — Знакомую пришел навестить. А где пятьдесят третья палата, не знаешь?

— А тебе кого там надо? — насторожилась Зина.

— Девушка там лежит… Знакомая. В отделении ожоговой хирургии.

Я раскрыл книгу и торопливо сунул Зине под нос ту самую фотографию, на которой Саша стояла в обнимку со своей подружкой. Супруга Тютькина Д. В. кинула на нее внимательный взгляд, а потом подняла на меня свои прехорошенькие синие глазки и нахмурилась.

— Ничего себе! — голос ее перешел почти на шепот.

Она прижала руку ко рту.

— Какие волосы красивые у девчушки-то были! Ни у кого таких не видела! Вот не повезло бедолаге! И как невовремя она в этом автобусе очутилась!

— Были? — я, точно, ищейка, напавшая на след, навострил уши. — Почему «были»? Ты что-то знаешь?

Сердце отчаянно заколотилось. Я был готов к самому худшему.

Зина свободной рукой взяла у меня фотографию и, прищурившись, еще раз вгляделась в нее.

— Она! Точно она!

— Да говори ты уже! — нетерпеливо наседал я на нее.

Девушка, быстро оглядевшись по сторонам, привстала на цыпочки зашептала мне на ухо:

— Вместе с этими ее привезли… Ну, пассажирами, в автобусе которые пострадали! Ожоги у нее.

— Ничего не путаешь? Сильные ожоги? — спросил я с тревогой.

— Да не сильно! В сравнении с остальными-то… — покачала головой Зина. — Порезалась только знатно. Спину ей опалило. И все волосы сгорели. Говорят, ее парнишка какой-то молодой из окна быстро вытолкнул. А пока выталкивал, сам обгорел… Учитель он школьный вроде. Весь в бинтах лежит…

Я не знал, как реагировать. С одной стороны, хорошо, что Саши, о которой я так беспокоился, вообще не было в этом злосчастном автобусе. С другой — плохо то, что в нем случайно оказалась ее подружка Света.

Или не случайно?

— Слушай! — взмолился я. — А можно к ней? Мне очень надо! Ну вот прямо позарез!

Зина покачала головой:

— Не-а. Не выйдет никак. Даже можно не пытаться. Бдят дежурные почти круглосуточно. Сверху было указание: никого не впускать к тем, кто в автобусе был… Да толку-то? Все равно не говорит она…

Я оторопел. И вовсе не из-за того, что к пострадавшей в теракте на Рязанском шоссе Свете (а я вовсе не сомневался, что это был теракт) не пускали посетителей. Я знал о запрете. Просто решил на всякий случай попробовать прорваться с помощью Михаила Кондратьевича, Настиного папы. Попытка — не пытка.

Но почему Сашина подружка не может говорить? Что с ней такое случилось?

— Почему не говорит? Лицо, что ли, все забинтовано? — нахмурившись, предположил я.

В конце коридора послышались чьи-то торопливые шаги.

Зина мигом сориентировалась: схватила меня за руку оттащила за угол, еще раз на всякий случай посмотрела по сторонам и прошептала:

— Я ж тебе говорю, садовая твоя голова: в порядке все у девчонки с лицом! — раздраженно ответила Зина. — Просто шок у нее. Бывает такое. Реакции у человека будто в ступор встают. Не слышал, что ли? Не говорит, не плачет. Ест через силу, потому что заставляем.

Я покачал головой. Откуда мне, мажору, выросшему в тепличных условиях, знать про такое?

— Димка, муж мой, мне рассказывал, — продолжала новая знакомая. — Его в детстве как-то током шибануло, несильно. Лет пять ему было. Три дня молчал. Родители страх как перепугались. Думали, на всю жизнь пацаненок немым останется. Потом, правда, оклемался.

Я чуть не застонал.

Час от часу не легче! В палату не пробиться — больничное начальство строго бдит. Да и не выпытаешь ничего у Светы. Она и говорить-то пока не может…

— Так может, и Света оклемается? — с надеждой предположил я. — Димка же твой всего через три дня в себя пришел.

— Врачи говорят: все возможно! — коротко ответила Зина и суетливо глянула на большие часы, висящие на стене. — Слушай, Эдик, мне идти пора! Некогда лясы точить. Я и так уж много тебе тут наболтала!

— Погоди секунду, Зин! — придержал я ее.

Мне пришла в голову одна мысль. Я достал из книжки фотографию и отдал ее новой знакомой.

— Покажи Свете, ладно? — попросил я. — Позарез надо! Прямо очень! Может, что вспомнит!

Надежда, конечно, была слабенькая. Но все же…

— И вот еще что! — добавил я. — Если вдруг Света говорить начнет, ты, будь другом, спроси у нее, не запомнила ли она в автобусе кого-то подозрительного.

— Зина! — раздался из конца коридора хриплый окрик.

Мы обернулись. К нам почти бегом направлялась низенькая полная женщина, тоже в белом халате.

— Ты куда пропала? — издалека строго окрикнула она мою знакомую. — Злотникову надо судно поменять. Я, чай не девочка уже — по коридорам тебя разыскивать. В моем-то возрасте!

— Бегу, бегу, Клавдия Ильинична! — мигом отозвалась Зина.

Женщина, ворча, удалилась по коридору.

— Елки-палки! — расстроенно сказала Зина, быстро пряча фотографию в карман халата. — Сейчас нагоняй от начальства получу. Ладно, плевать! В первый раз, что ли… Слушай, Эдик! Вы это… если хотите, заходите с Толиком и Юлей в гости, в воскресенье! И этого… длинного вашего тоже с собой возьмите. Лады? Я шарлотку испеку.

— Ладно! — согласился я и бегом припустил домой.

Хорошая все-таки жена у Димки Тютькина!

Настроение у меня улучшилось. Ну хоть что-то стало проясняться! И домашнего пирога в воскресенье покушаю!

* * *

— Чего это твоя благоверная, Димон, нас в гости решила пригласить? — глотая уже третий по счету кусок шарлотки, поинтересовался Толик. — М-м-м, какая вкуснотища! Повезло тебе с женой, Димон!

Я снова наведался в свою съемную квартиру на окраине Москвы. Правда, в этом мире о том, что я когда-то ее сниму, никто не знал.

— А то! — довольно ответил Тютькин Д. В., расположившись в комнате за большим раздвижным столом и выслушивая комплименты кулинарным талантам супруги. — Вы с Мэлом и Эдиком у нее на хорошем счету. Дескать, сподвигли меня