— И спокойно умирать с ней, — добавил Аид.

Юнда закурила очередную сигарету. Алессар открыл вторую бутылку. В голове шумело, но это был приятный шум — как волны, которые накатывают с силой и уносят мысли.

— Ты доволен? — спросила Юнда, когда гости ушли за полночь. На пепельнице гора окурков, на полу — пустые бутылки и осколки от разбитой кружки.

— А ты?

— Я не знаю. — Она зажгла ещё одну сигарету от старой.

— Это весело, но почему-то и грустно.

— Потому что мир сложный, — сказал Алессар.

— Потому что мы пытаемся убить себя медленно, — поправила она. — И нам это нравится.

Он не ответил. Включил «Опиум для никого» — про «белого маньяка» и «смерть танцует на костях». Юнда подпевала, закрыв глаза, голос девушки звучал глухо, как из подвала. Камень на столе мигнул багровым, но они не заметили. Такие вечера стали рутиной. Два-три раза в неделю, когда мать Алессара уходила в ночную смену, квартира превращалась в притон. Портвейн, сигареты, «Агата Кристи». Иногда добавлялась дешёвая настойка «Боярышник», от которой у Юнды наутро болела голова. Иногда приходили новые люди — знакомые знакомых, которые тоже называли себя готами, но больше походили на алкашей в чёрном.

— Они странные, — сказал Алессар однажды, когда очередная компания ушла, оставив после себя горы мусора.

— Мы тоже, — ответила Юнда. — Мы пьём портвейн на кухне и слушаем песни про опиум. Какая разница?

— Разница есть. Они не похожи на нас.

— А какие мы, Алессар? Ты ещё помнишь?

— Нет. Но ты знаешь, и это главное.

Она улыбнулась, но улыбка вышла грустной. Они перестали гулять по парку, перестали сидеть на скамейке у реки. Вместо этого — душная кухня, залитая светом люминесцентной лампы, которая моргала каждые пять минут. Юнда курила прямо в квартире, даже не открывая форточку. Алессар уже не морщился — привык.

— Ты стала больше курить, — заметил он.

— А ты стал больше пить, — ответила она.

— Потому что мне грустно.

— А мне грустно оттого, что тебе грустно.

Они смотрели друг на друга, в их взглядах не было прежнего тепла, зато появилась сильная усталость.

— Может, хватит? — спросил Алессар. — Может, не надо больше звать этих людей?

— А что мы будем делать вдвоём?

— Не знаю. Смотреть кино, гулять.

— На улице холодно.

— Ну так надень шапку.

— Мне не идут шапки. Я в них как чучело.

— Юнда, мне это всё не нравится.

Она затушила сигарету, подошла к нему, села на колени, обняла. Он чувствовал запах дыма, портвейна и её духов — дешёвых, цветочных, которые уже не перебивали вонь морального разложения.

— Мы скатываемся, — прошептала она ему в ухо. — Ты понимаешь?

— Понимаю.

— И нам это нравится?

— Не знаю. Мне не нравится, но я не могу остановиться.

— Потому что это как опиум, — сказала Юнда. — Ты знаешь, что это медленная смерть, но тебе всё равно. Потому что без этого уже скучно.

— Тебе со мной скучно?

— Нет, с тобой интересно. Но мы оба делаем вид, что нам нужны эти дурацкие вечеринки, чтобы быть крутыми. А на самом деле мы просто боимся остаться вдвоём.

Он хотел возразить, но не нашёл слов. В колонках заиграла новая песня — «Сердцебиение». Юнда закрыла глаза, прижалась к нему крепче.

— Ты слышишь? — спросила она.

— Что?

— Как бьётся моё сердце.

— Нет. Только твоё шумное дыхание.

— Потому что сердце бьётся тихо. Его можно услышать только в тишине.

— А у нас никогда не бывает тишины.

— Вот именно.

Они замолчали. Камень на столе мигнул ярко-бордовым, и на этот раз Алессар заметил.

— Он опять светится, — сказал он.

— Не обращай внимания.

— Но он никогда не светится просто так.

— Алессар, — Юнда открыла глаза, посмотрела на него устало. — Пожалуйста, не сейчас. Я хочу просто посидеть с тобой.

— Хорошо, — сказал он и обнял её крепче.

Но камень продолжал мигать. Багровый свет пульсировал в такт их медленному саморазрушению. А они делали вид, что ничего не замечают. Так они и уснули на диване в обнимку. Алессар открыл глаза первым, и вокруг была уже не комната: грязные опилки под ногами, погасшие софиты, запах гуталина и портвейна. Где-то играла «Агата Кристи», но замедленная, зловещая, как похоронный марш. Над головой распластался чёрный шатёр, рваный полог которого хлопал на ветру.

— Юнда? — позвал он.

— Я здесь, — ответила она из темноты. — И, кажется, я в платье.

Он подошёл ближе. На Юнде было белое кружевное старомодное платье, но в самом низу подол его был чёрным, будто обожжённым. Лицо девушки было слишком бледным, губы накрашены помадой цвета старой крови.

— Ты как невеста на собственных похоронах, — сказал Алессар.

— А ты — клоун, — она указала на него.

Алессар опустил глаза. На нём был дурацкий костюм: широкие полосатые штаны, подтяжки, бабочка. Лицо набелено, губы растянуты краской в улыбку. На голове — маленькая шляпа с цветком.

— Я не клоун.

— Посмотри в зеркало.

Старое, в трещинах, зеркало нашлось тут же. Алессар глянул в отражение и отшатнулся. Он был клоуном, но не тем, что весёлые, а тем, с жутких картин — с красным носом, который казался истекающим кровью, и глазами, подведёнными чёрным.

— Что это за место? — спросил он.

— Карнавал, — раздался голос из динамиков. — Добро пожаловать на представление!

Из темноты вышли фигуры: клоуны — высокие, низкие, толстые, худые. У каждого на лице застыла неестественная улыбка. В руках — музыкальные инструменты: скрипки, трубы, барабаны. Они играли музыку, но звук был фальшивым, режущим слух.

— Мы здесь главные, — сказал клоун в цилиндре. — А вы — наши гости и будете развлекать публику.

— Какую публику? — спросила Юнда.

Клоун указал на трибуны. Там никого не было — только пустые кресла, обтянутые бархатом. Но Алессару интуитивно показалось, что кто-то в них сидит.

— Играйте, — сказал клоун. — Или умрёте.

— От чего? — Алессар усмехнулся. — От смеха?

Клоун перестал улыбаться. Лицо его стало серьёзным, даже злым.

— От тоски, — сказал он. — Здесь умирают от тоски.

Юнда взяла Алессара за руку, пальцы девушки были ледяными на ощупь.

— Мы справимся, — прошептала она.

— Уверена?

— Нет, но, кажется, выбора у нас нет.

Карнавал начался. Их поставили в центр арены. Клоуны расступились, образовав круг. Тусклый, мигающий свет софитов выхватывал из темноты то рваную сетку, то старый барабан с дырой, то кучу тряпок, похожую на тело. Музыка звучала всё так же фальшиво, но теперь к ней добавился тихий, настойчивый звук, похожий на кашель, смех или всхлип.

— Представление начинается, — объявил клоун в цилиндре. — Первый номер. Дуэт. Игра в карты.

Из рукава его балахона вылетела колода с черепами,