class="p1">— Не перебивай. Ты единственный человек, который слушает меня. Который злится на меня, потому что я ей не безразличен.

— А ты? — спросила Юнда тихо.

— Я дурак, не выяснил всего и обиделся, чуть не потерял тебя.

— Ты не виноват. Мне так жаль те ромашки, что ты мне не подарил.

— Я могу новые купить, у меня у той бабульки скидка, ну, я надеюсь.

— А и купи! А я научусь их любить, потому что это ты подарил.

— Замётано. Но если серьёзно, то какие цветы ты любишь? А то нам ещё пропущенный день рождения отмечать.

Камень вспыхнул ярко-зелёным. Трава вокруг Алессара стала чуть зеленее, скала под ногами Юнды — чуть устойчивее.

— Алессар, — сказала она. — Дерево, которое ты видишь — оно какое?

— Одинокое, старое, с кривыми ветками.

— А земля внизу всё такая же серая?

— Нет, — он прищурился. — Кажется, зелёная.

— Моя тоже. Я раньше не замечала, смотрела только вверх.

— А я только вперёд.

— Может, нам нужно не идти навстречу, а смотреть в одну сторону?

— Как это?

— Не знаю. — Она закрыла глаза. — Давай попробуем представить одно и то же. Наше любимое место: скамейку в парке.

— С облупившейся краской?

— Да. Со всеми трещинками.

— И ветром, который постоянно летит с реки.

— И запах сигарет.

— И банка «Гориллы» в моей руке.

Они замолчали. Каждый представлял скамейку, речку за ней, редкие фонари старого парка, но самое главное — друг друга. И мир вокруг начал таять медленно, как туман на утреннем солнце. Трава становилась зелёной, небо — синим, гора — ниже, поле — уже.

— Получается, — прошептал Алессар.

— Кажется, да, — ответила Юнда.

Она почувствовала под ногами твёрдую землю и открыла глаза. Девушка стояла на аллее парка. Вдалеке горели фонари, а рядом — скамейка с облупившейся краской. На скамейке уже сидел Алессар в дырявых джинсах и красной футболке «Metallica». Он сжимал в руке треугольный камень с отпечатком лапки, на котором теперь виднелось шесть трещинок с подсветкой.

— Ты, — сказал он.

— Ты, — ответила она.

Они смотрели друг на друга, и никто не знал, что сказать. Камень в его руке светился спокойным тусклым зелёным цветом.

— Юнда, — сказал Алессар. — Я…

— Знаю, — перебила она. — Я тоже.

Она села рядом на скамейку, так близко, что её бедро касалось его ноги.

— Не молчи, — сказала она. — Пожалуйста.

— Я люблю тебя, — сказал он. — Люблю и не хочу тебя терять.

— А я не хочу терять тебя. Не хочу быть идеальной, и тебе не нужно больше врать.

— Я больше не буду.

— И я не буду.

Он протянул руку. Она взяла её и переплела их холодные от привычного ветра пальцы.

— Что теперь? — спросил он.

— Не знаю, — она посмотрела на него. — Может, просто будем вместе?

— Будем.

Камень мигнул в последний раз и погас. Не навсегда, конечно. Ребята сидели на лавке, держались за руки и смотрели на старые дубы, что были рядом со скамейкой. Они повернулись к реке спиной, пускай себе течёт, а они просто тихонько побудут тут вдвоём.

Не прячь музыку

Всё началось с дешёвого сладкого портвейна, который Алессар купил в ларьке по акции «два по цене одного». Ребята сидели на кухне, пока мать Алессара была на ночной смене, а младшие братья ночевали у бабушки. Юнда курила прямо у плиты, даже не открывая форточки. Дым тянулся к потолку, смешиваясь с запахом жареной картошки и застоявшегося жира. Из колонки привычно играла «Агата Кристи». Сначала «Сказочная тайга», потом «Опиум для никого», потом «Как на войне».

— Ты слышал? — спросила Юнда, выпуская дым в такт музыке. — «Я на тебе, как на войне, а на войне, как на тебе».

— Слышал, — Алессар отхлебнул портвейна прямо из горла, поморщился. — Жёстко.

— Красиво, — поправила она. — Это не про жесть, а про то, что любовь — это битва. И каждый хочет победить.

— Ты что, хочешь войны?

— Я хочу, чтобы не было скучно.

Они смотрели друг на друга, и глаза их блестели от недавно обретённого счастья. На столе валялись карты — играли в дурака и верю не верю, но уже бросили. Фильм «Ворон» на ноутбуке давно закончился, экран погас, оставив после себя только готический саундтрек.

— Поцелуй меня, — сказала Юнда.

— Сейчас?

— Сейчас.

Он поцеловал. Её губы пахли табаком, дешёвым вином и клубничной помадой. Вкус был странный, неправильный, но хотелось ещё. Потом они нашли в интернете сообщество местных готов. Мрачные аватарки, стихи про смерть, и получили первое приглашение на «сходку» в подвал местного ДК. Когда пришли на место, Алессар крикнул: «Есть тут кто живой?» Ему ответили через пять минут: «Живых нет, есть только уставшие».

Через неделю в его квартире собралась сомнительная на вид компания. Девушка с ирокезом, выкрашенным в зелёный, представилась Морганой. Парень в длинном плаще с кучей нашивок — Аид. Ещё две депрессивные девицы в чёрных корсетах, которые представились шёпотом, так что имён никто не запомнил. И молчаливый тип в очках, который всё время крутил в руках зажигалку.

— О, у вас портвейн, — сказала Моргана, закидывая ноги на стол.

— Класс, а мы обычно абсент пьём.

— Абсент дорого, — ответил Алессар.

— Зато эффектно.

Они пили, курили, слушали «Агату Кристи» на повторе. Кто-то принёс гитару, но играть никто не умел — просто били по струнам по очереди, извлекая ноты, похожие на крик. Кто-то рассказывал, как ходил на кладбище и фотографировался на фоне чужого памятника. Юнда смеялась, хотя обычно такое её бесило. Алессар смотрел на неё и чувствовал, что они свернули на кривую дорожку, но останавливаться не хотелось.

— Сыграем в карты? — предложил Аид, доставая колоду с черепами.

— На что? — спросил Алессар.

— На желания. Кто проигрывает — выполняет желание победителя.

Юнда согласилась первой, Алессар нехотя, только потому, что играла она. Играли в «пьяницу», потом в «дурака», потом в «козла». Моргана выигрывала чаще всех.

— Ты проиграла желание, — сказала она Юнде. — Сними кофту.

— Зачем?

— Хочу посмотреть, что под ней.

Юнда сняла. Под кофтой оказалась чёрная майка. Ничего особенного.

— Скучно, — разочарованно протянула Моргана. — А я надеялась увидеть тату.

— У меня нет тату.

— У всех готов есть тату.

— А я и не гот. Я ещё не определилась.

Моргана закатила глаза, Аид усмехнулся. Потом пили портвейн уже из горла, не чокаясь. Кто-то включил «Чёрную луну». Дым в комнате стоял такой густой, что лица казались призрачно прозрачными.

— Вы слышали? — спросила одна из девиц в корсете. — «Боль — это боль, как её ты ни назови. Это страх — там, где страх, места нет любви».

— Философия, — кивнула Моргана. —