— Нашего! — рявкнул кто-то с задних рядов, и гул злого одобрения прокатился по двору. — От вашей баланды потом желудки вяжет! На детский паек позарились! Где продукты?

Слова, раскаленные, как искры из-под фрезы станка, летели в тяжелый воздух. Предположения, самые дикие и самые правдоподобные, переплетались. Называли имена. Считали предполагаемую прибыль. Требовали не просто правды — требовали крови, требовали немедленной расправы. Это уже был не ропот, а вулканический гул, готовый вот-вот прорваться и вылиться в действие. Сорвать с петель эти крепкие складские ворота и увидеть своими глазами пустые полки или, того хуже, сложенные в углу ящики с заветными надписями «масло коровье», «мясо тушеное».

Они не заметили его появления. Оперуполномоченный городского управления НКВД Громов стоял в тени арки цеха № 5, не торопясь, курил папиросу. Высокий, в хорошо сшитой, но поношенной гимнастерке. Его лицо, как всегда хмурое и неподвижное как маска, ничего не выражало. Только глаза, холодные и методичные, как штурманские приборы, медленно скользили по толпе. Он не вслушивался в смысл криков. Он фиксировал. Вычленял из массы отдельных лиц.

Вот этот — молодой, горячий, с размашистыми жестами. Лидер. Потенциальный зачинщик. Вот та женщина, что кричит про детей, — ее истерика заразительна, разжигает. Вот этот старый мастер, молчаливый, но авторитетный, — кивает в такт самым резким речам. Его мнение весомо. Громов мысленно давал им метки: «№ 1 — агитатор», «№ 2 — провокатор-истерик», «№ 3 — подстрекатель из авторитетов». Его пальцы, не занятые папиросой, чуть шевелились, будто вписывая невидимые строки в невидимый блокнот. Он запоминал лица. Особенности. Шрам у первого. Родинку над губой у женщины. Особую шаркающую походку старого мастера. А многих он знал и так, кто в каком цеху работает, а кого-то и по фамилиям. Выбежавший из административного здания парторг Крутин вытирал рот рукой. Явно только из столовой. Он бежал, спотыкаясь об обломки кирпича, торопился обратиться с речью. За ним спешил и начальник цеха Леваков. Теперь он уже не боялся толпы, он был уверен в авторитете парторга. Неторопливо подходил и начальник заводского ВОХРа Илья Матвеевич Гоголев.

— Гоголев, поди-ка сюда! — позвал Громов, не выходя на открытое место и слушая, как парторг обращается к рабочим, как клеймит и успокаивает одновременно.

— А, это ты, Василий Архипович, — кивнул Гоголев. — Что это тут за буза такая?

— А кто-то слухи всякие распускает, в том числе и про воров, которые на продукты покушаются. Наше с тобой дело разобраться, запомнить зачинщиков. Сейчас предпринимать ничего не будем — не надо злить толпу. В такие минуты народ слеп. А вот когда успокоится, завтра, например, мы с тобой кое-кого возьмем под руку и проводим на беседу ко мне в кабинет. Кого в цех потом после беседы отпустим, а кого и передадим в другое место. Понял меня?

— Да какие же они изменники родины, ты что, Василий Архипович! Рабочие они, выматываются в цехах…

— Ишь, жалостливый какой! — процедил сквозь зубы оперуполномоченный. — Только ты сейчас не о них думай, бывший капитан, а о себе. Про приказ слышал или нет? Решение принято уже — передавать будут ведомственную вооруженную охрану в подчинение НКВД. Так что ты отношение со мной лучше не порть, не ломай себе послужной список. Что сказал, то и выполнишь, понял меня, Илья?

…Через два дня, в разгар самой напряженной смены, когда цех гудел, работая на износ, чтобы не выбиться из графика выпуска танков, к станкам тихо, без суеты подходили: сам Громов, молодой лейтенант из управления и двое стрелков ВОХРа с наганами в брезентовых кобурах. Вежливо, но неумолимо: «Товарищ, пройдемте. Для беседы». Забрали того самого парня прямо у раскаленного стана. Женщину с конвейера. Старого мастера из инструментальной. Тех самых, чьи лица отпечатались в памяти Громова в том пыльном дворе.

Их не вели по улице с позором. Их аккуратно, как бракованные детали, изъяли из производственного процесса. Чтобы допросить. Чтобы выяснить, не были ли эти стихийные волнения в голодном дворе тщательно спланированной акцией. Диверсией. Попыткой организовать массовые беспорядки и сорвать священный график выпуска важной оборонной продукции. В кабинете с зеленым абажуром и портретом на стене раздавались слова, которые стегали, как кнутом: голодный бунт, саботаж, связь с «врагами народа». Логика была железной, как броня танков, которые продолжали сходить с конвейера. Без тех, чьи голоса недавно звучали так громко под глухой стеной продуктового склада.

Рапорт и протоколы допросов, объяснения руководителей цехов и участков уже вечером легли на стол начальника городского управления НКВД. Для отчета перед Москвой очень нужна была такая работа, неусыпная бдительность. Не дай бог диверсия, а тут как раз бдительность, сигналы! Оперативный состав работает, вскрывает…

— Что он творит? — Шелестов едва не выругался, сдержав эмоции. — Я же запретил Громову без согласования со мной предпринимать какие-то самостоятельные шаги!

Буторин рассказал о происшествии на заводе, как только встретил Шелестова после его возвращения из Молотова. Максим помолчал пару минут, потом уже более спокойным голосом сказал:

— Ладно, с Громовым разберемся потом. Его начальство выслуживается перед Москвой, а он перед своим начальством. Его можно понять — мы завтра уедем, а ему тут жить и работать. Незавидное положение для карьериста.

— Черт с ним, пусть пока резвится, — отмахнулся Буторин. — Какие новости ты привез?

Шелестов прошел по комнате, расстегивая на ходу портупею, бросая ремни на диван и расстегивая воротник гимнастерки. Он стал говорить медленно, как будто размышлял на ходу.

— Побывал я в организациях и учреждениях, где их знали, где бывали братья Федоровы. И особенно когда один из них уехал из родительского гнезда, да и второй потом тоже. Если честно, то Ивана Федорова никто и не искал. Никаких обременений со стороны государства не было, на работе он нигде не числился, а родственники не подавали заявлений о его розыске. Вот я и подумал о том, что помер или убили Ивана где-нибудь в тайге, а может, дикий зверь постарался, как с его отцом получилось много лет назад.

— И что, никаких сомнений? Два брата и такая разница? Один серьезный, другой шалопай?

— Знаешь, Витя, — Шелестов уселся за столом напротив Буторина и задумчиво посмотрел ему в глаза. — Такое бывает среди братьев и сестер. Ничего удивительного. Но одну вещь мне захотелось проверить. Интуиция, что ли, говорит, а может, сам еще не до конца для себя сформулировал подозрения. Видишь ли, Ивану еще в молодости операцию делали — аппендицит у него приключился.

— Шрам? — сразу ухватился Буторин за эту мысль. — Ты не уверен, что