царапая его грубые щеки, пытаясь вывернуться. Но силы были слишком неравны. Отчаяние нарастало с каждой секундой. Ее платье затрещало по шву. Звонкий звук порванной ткани прозвучал как приговор. Громов, тяжело дыша, прижал ее к холодной стене рядом с портретом. В его глазах плясали победные огоньки. Еще миг, еще одно усилие — и он добьется своего. Лариса попыталась кричать, но голос ее был слаб. Она зажмурилась, мир поплыл в горькой пелене бессилия и стыда. И в этот миг дверь кабинета с грохотом распахнулась.

На пороге, в свете пыльной лампочки коридора, стоял Михаил Юрьевич Сосновский, тот самый инженер из наркомата, который находился на заводе в служебной командировке. Тот самый человек, что принес ей в больницу теплую весть о том, что дело ее отца будет пересмотрено. И сейчас в этом человеке Лариса почувствовала все — спасение, жизнь, надежду. Его лицо с резкими чертами и бледное было искажено от холодной ярости. Он не кричал. Он даже не сказал ни слова. Он стремительно вошел внутрь, и его сжатая в кулак рука со всей силы врезалась в одутловатую физиономию Громова. Тот, не издав ни звука, рухнул на пол, как мешок с цементом, оглушенный и беспомощный.

Вслед за Сосновским в кабинет вошел еще один человек в чистой опрятной военной форме со шпалами подполковника на петлицах. Она не знала этого человека, но понимала, что они с Михаилом Юрьевичем знакомы, иначе бы как они могли сейчас оказаться тут вместе. И этот подполковник с лицом, как будто высеченным из гранита, с плотно сжатыми губами подошел к Громову, дождался, пока тот торопливо с виноватым видом поднимется с пола, держась за скулу. Он холодно, без тени эмоции, смотрел на Громова, который одергивал гимнастерку под ремнем, старясь придать себе опрятный вид.

— Майор Громов, что вы здесь устроили? Что за обращение с гражданкой? Вы хоть понимаете, куда вы скатились? Мало того, что вы не выполнили мои указания и вмешались в ход операции, так вы еще и допрашиваете женщину с применением силы! Или мы, может быть, с инженером из наркомата все правильно поняли — это была попытка склонения женщины к сожительству или даже попытка изнасилования? За такое отношение к должностным обязанностям, за превышение полномочий, разложение я вас под трибунал отдам! Приведите себя в порядок. Следовать за мной!

Громов, мгновенно превратившийся из хищника в затравленного зверя, смертельно побледнел. Его чувство безнаказанности в одно мгновение испарилось, оставив лишь животный ужас. Лариса, съежившись у стены, смотрела на все происходившее широкими невидящими глазами, всхлипывая и не в силах сдержать конвульсивную дрожь. Она только стягивала на плече порванное платье, обнажившее бретельку ее сорочки. И тогда Сосновский, закрыв дверь за вышедшим незнакомым подполковником и оперуполномоченным Громовым, повернулся к ней. Вся суровость с его лица ушла, сменившись напряженной, сдержанной мягкостью.

— Все хорошо, Лариса Викторовна. Вы в безопасности, все хорошо. — Его голос был теперь совсем другим — тихим, уверенным, каким-то человечным.

Он неловко, но бережно привлек ее к себе. Она, не в силах более сопротивляться ничему, бессильно уронила голову ему на грудь, на синюю ткань его чистой спецовки, и дала волю рыданиям — горьким, исцеляющим, вымывающим из души только что пережитый ужас. Он молча гладил ее по волосам, коротким и светлым, повторяя одно: «Тихо, тихо… Все уже позади». И лишь сейчас, сквозь пелену слез и облегчения, до ее сознания начали доходить странные детали. Не его слова, а его сущность. Та безупречная выправка, та леденящая, мгновенно парализующая волю эффективность, с которой он вошел и обезвредил Громова. Нет, он просто врезал по морде мерзавцу, не боясь последствий, вообще ничего не боясь.

Она думала, что Сосновский — инспектор из наркомата танковой промышленности, «важная птица» из Москвы, прилетевшая проверить ход производства. Так он и представился при первой мимолетной встрече несколько дней назад. Но теперь, чувствуя под щекой уверенный стук его сердца, силу и теплоту его руки, она поняла. Он не из наркомата. Он из самого сердца могущественной и страшной машины. Он тоже из НКВД, из Москвы. Поэтому и распоряжение, касающееся ее отца, оказалось у него, и еще много чего… Но в этот миг для нее Михаил Юрьевич был просто спасителем. Защитником. Человеком, который вернул ей из мрака и бесчестья — свет, воздух и саму жизнь.

…Отправив Громова в управление, Шелестов из кабинета директора завода набрал номер телефона Платова. Это был внеплановый звонок, но Максим считал, что вопрос не терпит отлагательства и несет в себе угрозу всей операции. Платов оказался в кабинете и сразу поднял трубку, когда помощник доложил ему, что звонит Шелестов.

— Что-то срочное, Максим Андреевич? — как всегда спокойным и невозмутимым голосом осведомился Платов.

— Петр Анатольевич, вопрос очень короткий, но важный. Я вам докладывал про оперуполномоченного Громова, курирующего завод. Его действия несут прямую угрозу всей операции, особенно в настоящий момент, когда мы нащупали ниточку, ведущую к вредителю, к немецкому агенту.

— Он не выполняет ваши приказы?

— Хуже, он действует без согласования и по своему усмотрению, и начальство на его стороне. Вам наверняка докладывали из Нижнетагильского Управления. А только что мы с Сосновским пресекли попытку изнасилования подозреваемой Громовым.

— Я понял вас, Максим Андреевич. Я сейчас позвоню к ним в Управление, и Громова уберут с завода. Не отвлекайтесь от операции. Вечером в обычное время я жду вашего доклада и анализа ситуации…

А Сосновский и Лариса еще долго стояли у окна вот так, как она прижалась к нему с самого начала, как к самому надежному человеку на земле, к единственной защите, которой не ощущала, может быть, с детства. И Михаил не отстранялся, не нарушал этих минут полного спокойствия. Лариса чуть отстранилась, снова смущенно поправила порванный рукав платья, посмотрела на дверь, через которую только что выпроводили Громова, а потом снова на своего спасителя.

— Спасибо, — голос Ларисы был тихим, но твердым. Она выпрямилась, смахнув со щеки непослушную прядь волос. — Я… я не знала, что вы… из органов.

Сосновский улыбнулся, старясь незаметно для девушки сжимать и разжимать кулак. Боль в пальцах от удара еще ощущалась. Он видел, как меняется взгляд Постышевой: испуганная благодарность инженеру из наркомата сменилась осознанием и новой, иной тревогой.

— Не за что, — отрывисто бросил он, переводя взгляд на сломанную защелку двери. — Я просто вовремя вошел, вот и…

— Я не о том, то есть, я не то хотела сказать, Михаил Юрьевич, — Лариса сделала шаг вперед. Ее глаза, широко открытые минуту назад от