— …На хазу вези, пахан ждет. — Обстукали чисто, ни одной шестеренки не зацепили. — Мент, а гнида, как все.

Не немецкая речь. Даже не акцент диверсанта-переводчика. Грубый блатной жаргон. Уркаганы. Бандиты. Логика, сквозь боль, начала выстраивать чудовищную цепочку: он для простых воров — пустое место. Значит, они на крючке. Работают по заказу. На кого? Ответ был очевиден. Немецкая агентура использовала городское дно для грязной работы. Бить, вязать, увозить и, вероятно, хоронить в лесу слишком любопытных чекистов.

Мысль о лесе пронзила его, как укол адреналина. Если повезут в лес — шансы исчезнуть навсегда становятся стопроцентными. Действовать нужно сейчас, пока едут по разбитой дороге на окраине, пока в кузове с ним только один конвоир, чья сигарета тускло светилась в углу.

Каждый ухаб был Когану союзником. Под прикрытием грохота и тряски он согнулся, изогнув связанные руки, подтянул ноги. Ботинок, старый, поношенный, непривлекательный, не имеющий ценности. Был бы новый — эти урки могли бы снять. А там, в ботинке, за резинкой носка складной перочинный ножик. Последний аргумент, последняя надежда — тонкая и острая как бритва. Пальцы, онемевшие от веревки, с огромным трудом нащупали ножик, извлекли его из носка. Теперь открыть его двумя руками, связанными за спиной. Сложная задача. Но если хочешь жить, то сделаешь. И Борис, стараясь не уронить ножик, ломая ногти, снова и снова пытался раскрыть его.

Получилось! И не уронил… Теперь взять его пальцами, такими непослушными, почти ничего не чувствующими. Голова ныла так, что Борис чувствовал, что его вот-вот вырвет от боли. Надо пилить, не пилить — резать, вгрызаясь в волокна шпагата, молясь, чтобы лезвие не сломалось, чтобы очередной толчок не выбил нож из потерявших чувствительность пальцев.

Веревка поддалась внезапно. Это произошло, и Коган уронил голову, стукнувшись лбом о доски. От удара он снова чуть не застонал, снова чуть не потерял сознание. Но последними усилиями воли собрал в кулак остатки сил и стал разминать пальцы. Кровь хлынула по венам, пронзая их тысячью иголок. Он не двигался, все еще притворяясь связанным, оценивая обстановку. Машина замедлила ход, съезжая на более узкую дорогу. Впереди сквозь щели замелькали стволы сосен. Лес.

Конвоир зевнул, потянулся, встал, чтобы выглянуть за борт. Кепка на затылке, брюки заправлены в сапоги с голенищами «гармошкой», выгоревшая на солнце несвежая рубашка… Это был его шанс спастись. Другой возможности, может, уже и не будет. Коган распрямился как пружина. Не вставая с колен, он рванулся вперед и вверх, всей массой тела налетев на бандита. Голова конвоира ударилась о толстую доску борта, раздался короткий хрип. Не давая опомниться, Коган одной рукой вцепился в глотку противника, другой — выхватил из ослабевших пальцев конвоира его же собственную «финку». Последовал быстрый, точный удар рукоятью в висок, и тело безвольно осело.

Не раздумывая, Коган перевалился через низкий борт грузовика и бросился в сторону, в густую темноту подлеска. Голова кружилась, тошнота подступала к горлу, а ноги не слушались, норовя подогнуться, не удержать тело. Борис успел сделать три прыжка, упал за бурелом, затаился. Передохнуть, еще немного восстановить кровообращение. С лесной дороги раздался истошный крик, резко скрипнули автомобильные тормоза, хлопнули двери.

— Свалил! В лесу! Лови падлу!

В тишину вечернего леса ворвались дикие неистовые звуки погони. Топот ног, треск сучьев, яростная бессильная ругань. Лучи карманных фонарей, еще редкие и неуверенные, заплясали между стволами, выхватывая из мрака причудливые тени. Коган, прижимаясь к земле, пополз прочь от дороги. Глубже. В самую чащу. Они не знают, в какой момент я выскочил из машины, думал Коган. Они толком не знают, где меня искать. Боль в голове пульсировала в такт бешеному сердцебиению, одежда цеплялась за колючки, но он двигался на ощупь, инстинктивно, как раненый зверь. Он вырвался. Он был жив. А в его голове билась мысль о синем листке под старым подоконником и о том, что охота, едва начавшись, уже перешла в новую, смертельно опасную фазу. Теперь он был не только охотником. Он стал и дичью.

Лес поглотил его сразу, едва Борис отполз от разбитой лесной дороги. Ночь на Урале была не просто темной. Воздух, холодный и сырой, обжигал легкие, вырываясь изо рта с паром. Каждый шаг отдавался в разбитой голове глухим раскатистым гулом, будто кто-то бил в натянутую кожу внутри его черепа. Боль была не точкой, а целой вселенной — пульсирующей, разливающейся горячим свинцом от виска к виску, сползающей вниз по шее и сковывающей плечи.

Он шел, вернее, брел, почти не видя. Темные стволы сосен и елей колыхались, наклонялись, будто хотели его задеть. Он обходил их, спотыкаясь о невидимые корни и кочки. Руки, освобожденные от веревок, но все еще онемевшие, цеплялись за шершавую кору, чтобы удержать равновесие. Пальцы ничего не чувствовали, кроме леденящей влаги дерева.

Силы покидали его постепенно. Сначала подкашивались ноги, потом накатывала тошнота — горькая, пустая, от которой сводило желудок и горло. Он останавливался, опирался лбом о холодный ствол и ждал, пока мир перестанет вращаться. Потом снова двигался вперед, глубже, подальше от дороги, от любых признаков людей. Они будут искать. Не могут не искать. Для них он теперь не просто Коган. Он — человек, который знает о вредительстве, о немецком агенте, он живое доказательство их провала. И они знают, сколько он знает. О Федорове. О «почтовом ящике». О письме. Его смерть — это не просто необходимость. Это тайна, которую нужно похоронить так, чтобы даже тень от нее не упала на землю. Он должен исчезнуть. Наверняка именно такой приказ и получили от своего хозяина эти урки. Только они не знают, что он враг, фашистский агент.

Ноги наконец отказались слушаться совершенно. Он рухнул на землю, в мягкую, но холодную подушку из опавшей хвои и мха. Дышать стало чуть легче, но холод тут же начал пробираться сквозь рваную одежду, цепляться к телу ледяными когтями. Спать. Нужно просто на час прикрыть глаза. Но уснуть здесь — значит замерзнуть насмерть. Собрав последние крохи воли, Борис пополз. Руки нащупали недавно сломанную буреломом молодую ель — ковер из густых колючих лап, все еще пахнущих смолой. Он зарылся в них, как зверь в логово. Колючки впивались в кожу, царапали лицо, но еловый лапник был сухим внутри и держал холод снаружи. Тело, измученное, начало бешено дрожать — мелкой неконтролируемой дрожью. Это был хороший знак, он где-то читал. Значит, еще не замерзает.

Ночь тянулась бесконечно. Холодные звезды, пробивающиеся сквозь редкие просеки в черном