и разница… Настоящая подпись на настоящем бланке нанесена перьевой ручкой. Отчетливо видна степень нажима на перо, когда подпись ставил обладатель подписи. Здесь толще, когда перо идет вниз, а когда вверх или в сторону, то тоньше. Помните, как вас в школе учила учительница в первом классе, когда после карандаша вы взялись за перьевые ручки и стали осваивать такой предмет, как чистописание? «Нажим» и «волосок». «Нажим» и «волосок». Помните? А на второй накладной все линии проходят точно так же, как и на оригинале, только нет утолщения и утончения линий. Подпись копировали через стекло с лампочкой. Или на оконном стекле, используя дневной свет. Вот и вся разгадка!

— Остается только вторая часть разгадки, — с угрозой в голосе произнес Громов, — где бандиты взяли оригиналы оттисков печати и подписей? Кто им передал документы для подделки?

Глава 4

Два сержанта в белых халатах поверх военной формы вскочили с лавки, когда Шелестов подошел к палате. «Лучше было бы их вообще переодеть в больничные пижамы, — подумал Максим, глядя на этих крепких ребят, охранявших палату, в которой лежал раненый бандит. — А еще было бы лучше, если бы Буторин взял его целым, без дырки в ноге. Но что есть, то есть. У Виктора и выбора особого не было. Еще минута, и вохровцы застрелили бы этого мерзавца».

Воздух в палате сразу напомнил Шелестову его пребывание в госпиталях после ранений. Да, такое долго не выветрится из памяти. Особенно если ты попадаешь в госпиталь, пребывая в состоянии между жизнью и смертью. И никто, даже врачи не могут дать гарантий, что ты выкарабкаешься. Запахи карболки, лекарств и человеческого пота — тошнотворный дух войны, хорошо знакомый миллионам фронтовиков.

На койке, откинувшись на жесткие подушки, лежал молодой человек с землистым лицом, небритый, с темными впадинами под скулами и цепким, злым взглядом из-под полуприкрытых век. Его нога, закованная в гипс и подвешенная на блоках, казалась чужеродным громоздким механизмом, привинченным к живому телу. Рука была пристегнута наручниками к железному изголовью койки. Взгляд скользнул по форме, по петлицам и стал из-за этого еще злее. Наверняка к милиции у него отношение другое, подумал Шелестов, попроще.

Максим снял фуражку, провел рукой по коротко остриженным, тронутым ранней сединой вискам. Здесь, в тылу, ковался броневой хребет страны, и каждый сбой, каждый брак в броне, каждый «несчастный случай» на производстве отзывался гибелью экипажей на фронте. Группа Шелестова, по меткому сравнению Сосновского, приехала искать тень. Тень вредителя, саботажника, чья рука, дрогнув или намеренно скривившись, могла погубить десятки жизней.

И сейчас эта тень, возможно, касалась лежащего на койке человека. Банда с фальшивыми накладными, грузовик, полный дефицитнейших продуктов, попытка внаглую вывезти с завода этот груз… Слишком нагло. Слишком дерзко. Значит, была уверенность, что получится. Значит, был «проводник» изнутри. Парнишка, «Веня Рыжий», уже пел Буторину, как обезумевший соловей, о притонах, о сбытчиках, о планах. Но о самом главном — о лице на заводе, которое обеспечило идеально подделанные печати, знало график патрулей и слова для пропуска, — он лишь бессвязно лепетал: «Козырь… он дядьку одного знал… я не в курсе…»

«Козырь». Вот он. Лежит, смотрит в потолок, будто не замечая вошедшего офицера.

— На правый бок его поворачивают? — тихо, без предисловий, спросил Шелестов у санитара, вошедшего с ним следом.

Тот вздрогнул, забормотал: «Так точно, товарищ подполковник, по расписанию…»

— Зря. Пуля прошла в сантиметре от бедренной артерии. При повороте швы могут потревожить. Останется хромым на всю жизнь. Если, конечно, она у него будет, — голос Шелестова был ровным. — Выйдите, мне нужно поговорить с раненым.

Человек на койке медленно повернул голову. Глаза, маленькие и черные, как пуговицы из обгоревшего дерева, уставились на подполковника.

— Я тебе ничего не скажу, — хрипло проскрипел он. — Что, песню свою Венька спел? Ну и хрен с ним. Мне терять нечего.

Шелестов подошел к окну, дождался, пока санитар выйдет и прикроет за собой дверь палаты. За стеклом пылил, нагретый солнцем, госпитальный двор. Где-то там, за кварталами, упираясь в небо дымящими трубами, стоял гигант, гудящий день и ночь, — танковый завод. Каждый час там рождалась стальная мощь, которая должна была остановить врага. И где-то там, в теле этого гиганта, сидела раковая клетка.

— Ты ошибаешься, — так же тихо сказал Шелестов, не оборачиваясь. — Тебе есть что терять. Тебя зовут Игнат. Игнат Семенов по кличке Козырь. У тебя в Челябинске, в землянке на окраине, живет сестра с тремя ребятишками. Младший, Алешка, болен. Цинга. Ему нужны витамины, яблоки, картошка. А у нее — талончики на брюкву. Ты для них и хотел пригнать этот грузовик? Герой.

Игнат молчал, но Шелестов почувствовал, как напрягся за его спиной Козырь. Максим резко повернулся и с усмешкой сказал, уже громче:

— Хоть врать не стал, а это уже хорошо. Ты свою сестру и ее детей не видел уже три года. И знать не знаешь, что с ними и как они живут. Плевать тебе на них — на женщину и детей, как и на других женщин, детей, стариков.

— Ты на жалость меня, начальник, не бери. Пробовали уже. У тебя свой мир, а у меня свой.

— Это точно. Но ты в моем мире пытаешься жить по своим законам, а это гарантированная смерть, Козырь. Ты это понимаешь! Венька Рыжий не знает, как попали к вам бланки накладных со всеми подписями и печатями завода. Не знает, кто сказал, когда будет меняться караул у восточных ворот. Он думает, что ты всем этим делом руководил. Что ты — голова. Так его показания и записаны. — Шелестов подошел к кровати и оперся руками о спинку в ногах раненого. Его серые глаза, холодные и усталые, встретились с горящими черными глазами бандита. — Он считает, что ты глава операции, пытавшийся украсть у фронта еду. В военное время. Приговор за такое тебе известен, Козырь?

— Я ничего… — начал Игнат, но голос его сломался. — Расстрел? Ну, стреляй! Можешь прям здесь…

— Я не спрашиваю, сделал ты это или нет. Мне нужна одна фамилия. Человек, который дал тебе документы. Который знал график. Который продал тебя, твою банду и, по сути, твоих голодных племянников, потому что знал, что операция провалится. Он подставил вас под пули ВОХРа, чтобы замести следы. Чтобы отвлечь внимание от того, что делает сам. От куда более страшных вещей, чем кража мешков с картошкой.

Шелестов обошел кровать и уселся на стул. Он не повышал голос, но каждое слово падало, как стальной брусок