— Этот человек не просто жулик, — говорил Максим. — Он — вредитель. Из-за его работы горят в танках наши ребята. Из-за его «ошибок» гибнут люди. И пока ты тут храбришься, он продолжает свое дело. А твоя сестра хоронит Алешку.

Тишина в палате стала абсолютной, звенящей. Игнат судорожно сглотнул. Он смотрел в лицо подполковника, ища ложь, насмешку, угрозу. Но видел лишь утомленную страшную правду. Правду войны, которая не знает пощады ни к героям, ни к бандитам, но безжалостно перемалывает всех, кто встает у нее на пути. Долгий мучительный вздох вырвался из его груди. Он закрыл глаза, отвернулся к стене, к выцветшим обоям. Видать, не полностью очерствела душа этого человека. Теплилось в ней еще что-то человеческое. Не ошибся Шелестов.

— Федоров, — прошептал он так тихо, что Шелестов едва расслышал. — Контролер ОТК, пятый цех… Он… он брал за свои шпаргалки. Не только с нас… Говорил, бывают заказы посерьезнее…

Шелестов не двинулся с места, лишь пальцы его, лежащие на фуражке, чуть сжались. Пятый цех. Сборка башен. Федоров.

— Подробно, — сказал он, и его голос впервые за весь разговор стал мягче, почти усталым. — Все, что знаешь. От первого слова до последнего.

Максим достал из планшета блокнот и карандаш. Снаружи, за окном, раздался гудок с завода — смена. Начинался новый этап в его охоте. Тень наконец обрела имя. Шелестов, не меняя выражения лица, сделал в блокноте запись и снова заговорил, не поднимая головы.

— Подробно, — повторил он, и его голос прозвучал как приговор всему, что было до этого момента.

Но Козырь, выдохнув это имя, словно выпустил из себя последний сгусток воли. Его землистое лицо исказилось не от боли от раны, а от чего-то более страшного — внезапного леденящего осознания. Он предал. В его мире, мире воровских понятий и сурового «законника» это был последний, непрощаемый грех. Он только что подписал себе не просто смертный приговор от государства — он отрекся от всего, что давало хоть какую-то опору в его падшей жизни. Он стал «отщепенцем», «ссученным». И для таких в его среде не было места ни среди живых, ни среди мертвых.

Глаза Игната, до этого момента цепкие и злые, остекленели. В них вспыхнула чистая животная паника, перемешанная с бесконечным отчаянием. Он не видел больше ни Шелестова, ни палаты.

— Нет… — простонал он хрипло. — Нет, нет, нет…

Дальнейшее произошло мгновенно. С рычанием, полным немыслимой для раненого человека силы, Козырь рванулся всем телом. Его руки, одна из которых была пристегнута к койке, дернулись не к окну, не к двери — а к железной спинке кровати, к изголовью. Раненый человек изогнулся, и с размаху, со всей яростью отчаяния, попытался удариться виском о его массивный железный шарик. Шелестов, уронив на пол фуражку и планшет, бросился к бандиту, прижимая его к кровати. В палату тут же влетел санитар. Он на миг опешил, не сразу поняв, что происходит. Но инстинкт и опыт сработали быстрее мысли. Он бросился вперед. Его плечо и предплечье приняли на себя основную силу рывка, голова Игната с глухим стуком ударилась не о железо, а о тело санитара. Раздался приглушенный крик — то ли от боли, то ли от ярости.

— Держи его! — скомандовал Шелестов резко, но без крика, отступая на шаг, чтобы дать место медработнику.

Вот, значит, как! Алкоголь, распутная жизнь, марафет… Сломленная психика, измотанные нервы, припадки, неконтролируемые приступы агрессии. А тут еще и… Вот и результат — попытка суицида, импульсивная, от безысходности. Вбежавшие охранники стали помогать санитару. Но бандит не унимался. Казалось, рана в ноге перестала для него существовать. Он вырывался, как загнанный зверь в капкане, хрипло крича, захлебываясь от собственного ужаса:

— Отстаньте! Отвалите! Пусти… Все равно не жить! Слышишь, палач? Мне теперь везде не жить! Он меня… они меня… зарежут, как барана! Лучше уж здесь! Пусти!

Он бился, метался, срывая простыни, тряся тяжелой гипсовой ногой на подвесе. Надрывный крик, полный первобытной, неконтролируемой муки, разрывал стерильную тишину госпиталя. В дверях уже показалось испуганное лицо санитарки, за спиной Шелестова слышались торопливые шаги.

Двум крепким охранникам и санитару с трудом удалось прижать обезумевшего мужчину к койке. Он продолжал выкручиваться, плеваться, глаза закатились, на губах выступила пена. Крики перешли в нечленораздельное душераздирающее рычание.

— Доктора! И срочно! — бросил Шелестов санитарке, и та мгновенно исчезла.

Прибежавший врач, пожилой мужчина с усталым, но решительным лицом, одним взглядом оценил обстановку. Он быстро подошел, не обращая внимания на крики, ловко зажал голову Игната, чтобы та не дергалась.

— Держите крепче. Нужен укол, — голос его был спокоен, как будто он видел такое не в первый раз.

Игла шприца блеснула в потоках летнего солнца, вонзилась в мышцу плеча. Игнат вздрогнул всем телом, издал последний короткий вопль, больше похожий на стон, и постепенно его яростное напряжение стало спадать. Судорожные рывки сменились мелкой дрожью, затем и она утихла. Веки сомкнулись. Дыхание из хриплого и прерывистого превратилось в тяжелое, ровное, почти храпящее.

В палате наступила тишина. Слышно было только это дыхание и тяжелые вздохи санитара и охранников-сержантов в белых халатах, удерживавших теперь уже расслабленное тело. Запах лекарств перебил резкий, кислый запах пота. Шелестов, не сказав больше ни слова, перевел взгляд с бесчувственного лица Игната на свой блокнот. На аккуратно выведенную фамилию Федоров. Цена этой информации теперь была ясна как никогда. Это была цепочка. Он кивнул врачу, надел фуражку и вышел из палаты.

…Еще не стемнело, когда вся группа собралась на конспиративной квартире. Шелестов, переодетый уже в гражданскую одежду, заговорил сразу, как только оперативники расселись вокруг круглого стола под зеленым абажуром.

— Приезжал оперативник из уголовного розыска. Он подтвердил, что тела убитых бандитов опознаны. Мне передали копии протоколов опознания. Кроме мелкого воришки Вени Рыжего, который и в человека-то ни разу не стрелял, а все только мечтал о фарте и сладкой жизни, которая начнется сразу, как только ему повезет, был и матерый уголовник Игнат Семенов по кличке Козырь.

— Это который лежит с простреленной ногой в госпитале, — пояснил Буторин, все еще чувствующий себя виноватым за то, что продырявил бандита.

— Да, второй, который попал к нам в руки живым, — кивнул Шелестов. — Убитые — это Леха Батон и Земнухов по кличке Профессор. Батон известный налетчик, и крови на нем немало. А вот человек, который сидел за рулем полуторки, на которую пытались погрузить продукты, личность примечательная. Петр Васильевич Земнухов — мастер на все руки, талант в криминальном мире. Пользы от