него стране было бы много, если бы его таланты и энергию направить в мирное русло. Это он угнал машину и навесил на нее самодельные, хорошего ручного исполнения регистрационные номера. Не хотели бандиты идти на дело с крадеными номерами. А завести автомобильный мотор без ключа для Профессора — пара пустяков. Он же в криминальной среде промышлял подделкой документов. Так что, вне всякого сомнения, поддельная накладная — его рук дело.

— Любопытная компания, — сказал Сосновский, — в этой группе я не вижу никого, кто претендовал бы на роль лидера, организатора этой операции. Сопляк, который начал биться в истерике при первых же выстрелах? Что он может организовать, с кем договориться? Что в своей среде, что с работниками завода, которые хотят получить куш. Профессор? Так он исполнитель, у него золотые руки и не более того. Козырь и Батон — налетчики. Они мастера кровь пустить, не интеллектуалы, а тут работала голова.

— Согласен, — вставил Коган. — Кого-то мы здесь упустили из виду. Опер из уголовного розыска не подсказал нам? Не было у него догадки?

— У него не было, — ответил Буторин. — А вот мы, когда Козырь в минуту слабости назвал фамилию пособника Федорова из 5-го цеха, посмотрели его личное дело. Интересный сюжет, прямо для авантюрного романа.

— Ну-ка, поделись! — оживился Коган.

История была простая, обычная для первых лет советской власти, пока страна еще уверенно не встала на экономические, правовые да и многие другие рельсы. Иван и Прокопий выросли в семье охотника Захара Федорова на окраине Перми, которую в 40-м году переименовали в Молотов, были погодками, но по характеру различались. Прокопий был спокойным, основательным парнем, который любил во всем ясность и порядок. Весь в отца, как говорили соседи. А Ванька — шебутной, веселый, непостоянный. Поговаривали, что в мать пошел — певунью, веселую девку, которая любила наряды, обожала плясать. Да только вот судьба повернулась так, что Прокопий пошел на завод, а потом по комсомольскому набору попал в милицию. А Ванька все искал легких денег, вербовался в артели, даже золото мыл на прииске. А дальше жизнь прошлась катком. Отца задрал медведь в лесу, мать умерла от воспаления легких. Некому стало взять за руку да мудрый совет дать сыновьям. Прокопий стал в люди выходить, уважение заслуживать, а Ванька так и сгинул в тайге или еще где. Кто поговаривал, что он с приисковым золотом сбежать пытался, а кто говорил, что в пьяной драке убил кого-то, сунув финку в бок.

Не все ладно да складно оказалось и в судьбе Прокопия. Вдруг уволился из милиции и подался на Южный Урал. Лежал в больнице после несчастного случая, а после выписки выучился на механика, перебрался в Нижний Тагил, где и осел бобылем, человеком нелюдимым, спокойным и уравновешенным. Друзей не имел, баб домой не водил. На демонстрации дважды в год не вытянуть его было — болел часто. Но работник был хороший, и это ему сходило с рук, не трогали его ни профсоюзные активисты, на партийные.

— Ну? — спросил Сосновский. — Надломился человек. Считай, всю семью растерял. А может, у него кровная привязанность к близким такая была, что след оставила навсегда? Не бывает такого? А Козырь мог его и оговорить. С чего бы это бывшему милиционеру криминалом заниматься?

— Бывает, — согласился Шелестов. — Поэтому поступаем следующим образом: за Федоровым устанавливаем наблюдение, изучаем его связи, образ жизни. Завтра утром я уезжаю в Пермь и попробую там навести справки об этой семье, о прошлом Прокопия. Что-то мне кажется, что мы о нем не все знаем. Как, собственно, и отдел кадров завода.

Это случилось вечером, во время пересменки в цехах. Уставшие, в серых выгоревших, застиранных спецовках, со сдвинутыми на затылок кепками рабочие вдруг стали скапливаться возле продуктового склада заводской столовой. Гул голосов, резкие отдельные выкрики вдруг стали привлекать внимание остальных, и толпа увеличивалась буквально на глазах. Начальник цеха Леваков, остановившись в дверях, поспешил ретироваться и закрыться в своем кабинете. Гул голосов висел в воздухе, чувствовался запах раскаленного металла, машинного масла и пыли, вечной пыли, въевшейся в кожу, в одежду, в легкие. Сам завод, огромный, дымящий, пыхтел вокруг, не останавливаясь ни на секунду. Но здесь, во внутреннем дворе, вдруг стало закипать иное — человеческое, с накопившейся за годы войны тревогой, горем от потерь близких.

Собрались не по гудку. Собрались тихо, исподволь, словно муравьи, почуявшие беду в своем муравейнике. Рабочие. Лица, опаленные жаром мартенов и бессонными ночными сменами. Руки в ссадинах и мазутных пятнах, но еще не успевшие остыть от станка. Женщины в платках, плотно повязанных, с глазами, в которых читался не столько гнев, сколько страх за тех, кто остался дома, за исхудавших ребятишек. До них дошли слухи. Не бумажка из отдела кадров, а шепоток по цеху, украдкой брошенная фраза у проходной. Что с пайками станет еще хуже. Что даже «иждивенческие», эти последние крохи для детей, урежут. А без этих крох — уже не жизнь, а медленное, тихое угасание.

И тут же в этой же толпе стали всплывать истории, якобы виденные кем-то самим или рассказанные человеком, который врать не будет. И история с задержанием двух каких-то проходимцев, пойманных с поддельными накладными у самых ворот. И перестрелка, когда кто-то попытался даже вывезти продукты с завода. Но бдительные вохровцы пресекли… Формально — победа. Бдительность. Но в цехах шептались об ином. Шептались, озираясь на толстые стены: а что, если эти «преступники» — просто мелкие сошки? А если это начальство склада, да, может, и повыше рангом, решило сплавить ценные продукты — тушенку, масло, крупу — на черный рынок, а «воров» подставило, чтобы замести следы? Чтобы нажиться на их, рабочих, голоде.

— Да они жируют, пока наши детки пухнут! — сорвался с места парень с бледным от усталости лицом. В его голосе дрожала незрелая, оттого еще более страшная ярость.

— Кто жирует-то? Митронин, начальник склада? Или повыше? — крикнула женщина с изможденным лицом, обхватив себя руками, будто от холода. — Они документы любые сделают! У них все схвачено!

— Где правда, Степаныч?! — обернулись к притиснувшемуся к дверям склада кладовщику, немолодому испуганному мужику. — Ты же тут, ты видел! Гоняли они эти ящики ночами? Говори!

Кладовщик, Степаныч, мялся, глаза бегали по толпе, ища просвет, куда бы шмыгнуть. Он был серой исполнительной мышью в этой системе, знал многое, но говорить смертельно боялся. Страх перед начальством боролся в нем со страхом перед этой внезапно ощетинившейся голодной массой.

— Ребята… товарищи… не вашего ума дело… — бормотал он. — Вы