и резала ее на полоски, подбирая по цвету. Открывала посудный шкафчик, вытаскивала по одному предмету и била их. А когда и посуда заканчивалась, наступала моя очередь.

Куда мне было бежать? Мои жалобы выслушивал только кудесник, пребывавший на алтаре. Если я так ему нравился, он ведь мог исполнить мою просьбу? С этой мыслью я каждый вечер возносил ему молитву…

О Ван-сяньцзюнь, кудесник Ван! Пусть мама отпустит папу! Пусть папа станет свободным!

В тот вечер, когда я молился, я снова почувствовал, что на меня откуда-то смотрят его глаза. Но я уже привык к этому ощущению – оно было со мной с того самого момента, когда я, маленький, заглянул в шкатулку на алтаре. Этот взгляд всегда пугал меня, но в тот раз я ощутил надежду. Может, кудесник услышал мою просьбу и появился? Мне показалось, что меня манят рукой, и я открыл шкатулку…

Она не была пустой.

Под слабым светом лампы ее содержимое окрасилось волшебным красным свечением. Это были мамины палочки.

Пока я в задумчивости смотрел на них, послышались крадущиеся шаги, я вздрогнул и обернулся. В темноте виднелось бледное мамино лицо. Она стояла у входа и внимательно смотрела на меня. Улыбнувшись уголками губ, она сказала:

– Несколько дней назад я услышала, как ты обращаешься к кудеснику Вану. Потому и положила туда палочки.

С этими словами мама медленно подошла ко мне сзади. Опершись подбородком на мое плечо, она сказала:

– Ну-ка, попробуй, скажи это напрямую. Иначе он не будет тебя слушать. Ну же! Говори! Ты ведь каждый день просишь об этом! Мама знает! Мама все слышала!

В комнате было тихо. Мне показалось, что я заблудился в беззвучном мире… И лишь мамин голос звучал у меня в ушах – словно единственный звук в этой вселенной.

– Мама посвятила свою жизнь кудеснику Вану, чтобы защитить тебя. А ты, значит, к маме таких чувств не испытываешь?

Все это время я молчал. Молча стоял, плакал и только в конце стал повторять: «Прости, прости».

Сколько бы я ни каялся, мама не отвечала. Когда я, наконец, перестал плакать, она ужасно равнодушным тоном сказала:

– Если мы с папой разойдемся, ты с кем собираешься остаться?

Я не мог ответить. Но, глядя на ее ужасно грустное лицо, я подумал, что она, наверное, поняла мои чувства.

Вот после этого палочка и пропала.

Оставшаяся половинка пары словно насмехалась над клятвой «вместе навеки».

Мама очень изменилась, постоянно молчала и проводила дни в рассеянной задумчивости, будто кто-то вынул из нее душу. Тогда приехала бабушка. Словно в утешение, она сказала:

– Я ведь говорила! Нельзя так просто обращаться к богам с просьбами. И он тебе говорил: твой удачный брак продлится лишь несколько лет. А потом будут сплошные ссоры. Ты думаешь, сколько прошло времени? Исчезновение палочки – наверняка предупреждение тебе от кудесника Вана. И если ты не собираешься отступить, он, возможно, заберет с собой ребенка…

Когда бабушка завела этот разговор, я невольно весь сжался. Мама равнодушно посмотрела туда, где за дверью прятался я, и не сказала ни слова. А потом…

Тем вечером она вдруг подписала заявление о разводе.

В конце концов опеку надо мной отдали ей, хотя в той ситуации, вероятно, разумнее было оставаться с отцом. А может, он сам отказался от опеки, либо были еще какие-то причины…

На развод наложилась болезнь, и мамино психическое состояние стало ухудшаться. Оставшуюся палочку она заперла в ящик и перестала говорить про кудесника.

Ужасно так говорить, но с совершенно съехавшей с катушек мамой жить было гораздо лучше, чем раньше. Вообще, обычно она выглядела совершенно нормальной. Она начала работать, стала лечиться. После папиного отъезда в выходные, когда не надо было ходить в больницу, я проводил с мамой, и все то, что раньше делал он, теперь взяла на себя она.

Ты скажешь: «Отличная мать!», я ничего не смогу возразить на эти слова. Однако, хотя обычно мама как-то соблюдала баланс, утомительными были те дни, когда этот баланс вдруг сбивался.

Как-то летом мы собрались с ней вдвоем в горы, что– бы закончить мое летнее задание – наблюдение за насекомыми.

Мама не умела водить машину, поэтому мы решили ехать на автобусе и вышли из дома рано утром.

Мама надела свою любимую шляпу с большими полями, белую льняную юбку, какие носят маленькие девочки, и сандалии. Она все время держала меня за руку. По мере того как мы быстро шли по тропинке, небо закрыла густо разросшаяся зелень, а сверху на нас лился оглушающий стрекот цикад.

На берегу прозрачного озера мама склонилась над водой и принялась брызгаться. Я, стоя рядом, раскрыл зонтик, чтобы укрыть ее от солнца, но ей это, видимо, показалось странным, и она спросила:

– Что с тобой?

Мама любила чистоту, и я ответил, что ей вряд ли будет приятно, если сверху свалится цикада. Мама протянула руку, ласково погладила меня по голове и спросила:

– А ты знаешь, сколько живет цикада?

Я помотал головой, и она сказала:

– Цикады почти всю жизнь проводят в земле. Когда они выбираются наружу и начинают стрекотать, это уже почти конец. Меньше чем через полмесяца они умирают.

Я, слушая оглушительный, подобный грому грохот насекомых, не мог понять, что это значит. Как это – так громко звенящие цикады через десять с небольшим дней умрут? А мама спокойно продолжала:

– Вот и мама – совсем как цикада. Неизвестно, когда умрет. Да?

Солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь просветы между деревьями, покрыли ее лицо золотыми пятнами. Она положила ладонь мне на плечо и сказала:

– Знаешь, чего мама сейчас больше всего боится?

– Умереть?

– Нет, умереть я не боюсь, – уверенно сказала она и снова погладила меня по голове.

Ее пальцы были холодны, как лед. Она вдруг понизила голос, будто пытаясь подуть мне в ухо.

– Мама больше всего боится умереть и оставить тебя одного.

Но ведь у меня есть папа. И дедушка с бабушкой… Это я буркнул про себя, понимая, что такое ни в коем случае нель– зя произносить вслух. Меня разрывали противоречивые чувства.

Мама крепко обняла меня.

– Только не становись таким, как твой отец. Не смей оставлять меня, понял?

Я инстинктивно кивнул, и мама улыбнулась.

Сжав мою руку, она сказала:

– Тогда пойдем вместе со мной. В безопасное место.

Ее белые сандалии были уже все испачканы в грязи. Мы, оставляя у кромки воды следы – большие и маленькие, – медленно пошли в воду. Ее глубокая синь начала заглатывать ее одежду.

– Мама хочет