Я всегда гордился своей памятью. В школе Чистого Истока нас учили запоминать всё: лица, имена, дороги, цены, расклады сил. Купец без памяти — что птица без крыльев.

Когда я шёл через Султанат Аль-Рашар, я складывал в голове карту. Теперь, когда у меня есть время, я запишу её здесь. Может, эти сведения кому-то пригодятся.

Султанат лежит на южном берегу Внутреннего моря, которое местные называют Морем Песков, хотя песка в нём нет — одна солёная вода, синяя, как бирюза, и такая же обманчиво-спокойная. Столица — Сарандия — стоит в устье великой реки Умм-эль-Хайят, «Мать Жизни». Река течёт с севера, из предгорий, где кочуют хазары, и несёт воду, без которой весь этот край давно бы превратился в мёртвую пустыню.

Я видел Сарандию. Я помню её до мелочей.

Город из розового камня, где каждый дом облицован плиткой, на которой играют блики солнца, слепя глаза. Улицы узкие, извилистые, как змеи, и по ним текут люди. Я помню их лица: смуглые, светлые, красноватые, с рожками и без, с заострёнными ушами и нормальными. Здесь, в отличие от моей родины, нелюди — не диковинка. Здесь они такие же жители, как и все, хотя держатся особняком.

Эльфы в длинных зелёных плащах, с глазами, как у кошек, и движениями, плавными, будто они танцуют даже когда просто идут за водой. Полукровки-ифриты с кожей цвета ржавчины и маленькими рожками, прикрытыми тюрбанами — они таскают в порту тюки, от которых любой верблюд бы рухнул, и от их дыхания воздух дрожит маревом. Оборотни, замотанные в плащи с головой, чтобы не светить лишним в часы, когда луна не полная, и только глаза горят в тени капюшонов звериным огнём. Джинны — не те, что в лампах, а настоящие, из плоти и огня, и воды, и ветра.

О джиннах я узнал ещё до того, как отправился в путь. Здесь, в отличие от моей родины, они не миф. На юге, за Красным морем, лежит их страна — Дэвастан, Остров Огня. Там правят ифриты, мариды и дэвы, и у них свои города, свои цари, свои войны, о которых доходят лишь смутные слухи. Наши купцы возят туда сталь и шёлк, а оттуда везут огненные камни, что горят в печах без дров неделями, и ковры, которые умеют летать, но их не продают чужим — слишком опасный товар. Соседи. Такие же, как хазары на севере, только ближе и могущественнее.

В Сарандии я видел их часто. Один, чистокровный ифрит, пришёл в лавку к знакомому торговцу амулетами, Халиду, когда я там сидел в ожидании сделки. Высокий, под два с половиной чжана, с кожей, от которой шёл жар, и глазами, горевшими как угли в горне. Он купил партию амулетов от сглаза и ушёл, даже не заплатив — просто кивнул Халиду, и тот молча записал долг в книгу. Таковы уж законы: с джиннами лучше не ссориться, да и кредит у них безграничный — расплатятся, когда сочтут нужным.

Но вернёмся к карте.

Сарандиния — это сердце. Отсюда расходятся все пути.

Вверх по реке, на северо-восток, там, где начинаются предгорья, раскинулся город магов Дар-аль-Калам, известный как «Обитель Пера». В его мрачных башнях из чёрного камня, уходящих в небо, обитают те, кто владеет силами, недоступными обычным людям. Говорят, тамошние магистры помнят ещё первых султанов.

Ещё выше по реке, на самом севере, где зелень сменяется выжженной степью, стоит Ак-Сарай — Белый дворец, пограничная крепость. Дальше только кочевья хазар. Там сейчас неспокойно, идёт война. Говорят, хазарские шаманы сильны, и султан собирает всех магов для отправки на север.

На юго-восток от Сарандии, вдоль побережья, где море встречается с пустыней, лежит Мидгард-аль-Бахарайн — великий порт, откуда уходят корабли в Индию. Там торгуют пряностями, шелками и рабами, там можно встретить людей со всего света. Я должен был сесть на такой корабль. Должен был плыть домой, к жене и сыну, с грузом диковин.

На западе, за пустыней, простираются земли Византии — великой империи, которая всё ещё помнит древнюю славу Рима. Там другие маги, другие боги, другие товары. Я туда не пошёл — далеко и опасно.

На востоке — бескрайняя пустыня, а за ней горы, а за горами — моя родина, Великая Цинь. Там сейчас, наверное, весна. В Ханчжоу цветут персики, и ветер с реки приносит запах влажной земли. Я никогда больше не увижу этого.

Пустыня — это не просто песок. Это мир, в котором человек — гость, и далеко не самый желанный.

Я видел акрабов на третий день пути от Сарандии. Мелкие, с ладонь, они кишат под камнями, выползая на охоту ночью. Наш погонщик, старый Абу-Бакр, убивал их палкой и плевался: «Плохая примета, гяур, очень плохая». Крупных, с собаку, я видел однажды ночью — они напали на верблюда, отставшего от каравана. Верблюд умер через минуту, почернел весь, раздулся, а мы даже подойти не могли — боялись, что тварь бросится на людей.

Я видел даббов — песчаных варанов. Они не ядовиты, но стаей могут задрать человека, если тот слаб или ранен. Однажды мы нашли останки купца, который отошёл в сторону по нужде и заблудился. От него остались только кости, обглоданные до белизны, и окровавленная чалма, которую ветер трепал по песку. Абу-Бакр сказал, что это даббы — они всегда так, оставляют тряпки, потому что не едят ткань.

Я слышал о хатим — песчаных змеях. Абу-Бакр рассказывал, что его дядя был укушен такой и сошёл с ума. Неделю бегал по пустыне, кричал, что видит райских гурий, потом упал и умер в страшных судорогах. Я не видел их сам, но верю — старый погонщик врать не станет.

Гулей я тоже не видел. Но слышал, как они воют по ночам, когда мы разбивали лагерь под защитой костров. Это не вой шакалов, это что-то другое — глубже, страшнее, человечнее. Абу-Бакр говорил, что это бывшие люди, которые заблудились в пустыне, сошли с ума от жажды и одиночества и стали пожирать падаль, потеряв человеческий облик. Теперь они выходят только ночью и боятся огня. Мы жгли костры всю ночь.

Джиннов я видел. Не тех, что в сказках, а настоящих. В Сарандии, на базаре. Ифрит с огненными глазами, от которого воздух плавился, и марид, сотканный из влажного тумана, от которого веяло сыростью, хотя кругом была жара. Они не трогают людей, если