— Нет, не надо! Отпустите! — голос Сары за дверью срывается от паники. — Мама! Папа! Что вы сделали с моими родителями?! Отпустите, мне больно!

Мысли Неле мчатся вскачь.

В доме чужие. Грабители. Они что-то сделали с мамой и папой, а теперь держат Сару.

Она лихорадочно соображает. По щекам текут слёзы, дыхание рвётся, из горла вырываются всхлипы.

Надо помочь Саре. Но как? Я маленькая, я слабая — что я против них? Разве только спрятаться. Да, спрятаться. И поскорее — сейчас откроется дверь.

Осторожно спуская ноги с кровати, она вспоминает: мама всегда велит на ночь оставлять телефоны внизу, на кухне, на зарядке. Теперь и в полицию не позвонить.

Она сидит на краю постели, обводит взглядом залитую лунным светом комнату — в шкаф или под кровать? — и тут её взгляд падает сквозь окно на Голиафа.

Голиаф!

Если выбраться на подоконник, можно дотянуться до одной из его крепких ветвей и перемахнуть на крышу домика. Летом она уже так делала. А оттуда — вниз и бегом к Фридрихам. Они сообразят, что делать.

Она поднимается, делает два шага к окну.

— Привет, малышка.

Неле содрогается. Такого голоса она не слышала никогда в жизни — он не человеческий. Рот её раскрывается словно в замедленной съёмке, она глубоко вдыхает; одна, две, три секунды тишины — и тогда она выплёскивает наружу весь свой ужас, пока в лёгких не остаётся ни глотка воздуха.

— Повернись ко мне, — холодно приказывает голос, пока она снова набирает в грудь воздух.

Всё внутри восстаёт, но Неле чувствует: надо подчиниться. Она нехотя пытается обернуться — и ноги вдруг отказывают. Как ни старается, тело не сдвигается ни на миллиметр. Будто окаменела.

— Ну же!

Электронный голос монотонен, каждое слово звучит ровно, и всё же ей чудится в нём нетерпение. Она думает о Саре, от которой уже не доносится ни звука, о маме, о папе. Страх становится таким огромным, что мочевой пузырь опорожняется сам собой, помимо её воли. По внутренней стороне бёдер разливается тепло и стекает вниз. Ей всё равно. Зато к телу возвращается власть над собой.

Боясь, что незнакомец потеряет терпение и сделает с ней что-то непоправимое, она резко оборачивается — и снова исторгает крик, такой долгий и громкий, что едва не лишается чувств. И в эту минуту желает только одного: рухнуть на пол и больше ничего не видеть.

В дверях её комнаты, освещённое луной, точно актёр на сцене, стоит самое чудовищное, самое омерзительное существо, какое ей доводилось видеть. Огромное, бесформенное — с головой мухи.

Неле кричит и кричит. Падает на колени, зажимает уши ладонями, зажмуривается — лишь бы не видеть, — и всё кричит, кричит…

Её подхватывает чья-то рука и рывком ставит на ноги. Мушиная голова теперь так близко, что в нос ударяет нестерпимая вонь. К горлу подкатывает тошнота. Толстый хоботок подрагивает, качаясь из стороны в сторону. Неле чувствует: рассудок вот-вот оставит её. Она снова исторгает пронзительный вопль — и тут же смолкает: чудовище поднимает руку и со звонким шлепком бьёт её по лицу.

— Вот так, умница, — скрипит жуткий голос. — А теперь пойдём. Я покажу тебе кое-что — ты это запомнишь навсегда.

Неле дрожит всем телом, пока мушиное чудище волочёт её за плечо из комнаты. На пороге она оглядывается в последний раз — на Голиафа, который теперь уже ничем ей не поможет. Где-то в дальнем уголке её смятого ужасом сознания отмечается: влага на бёдрах за несколько шагов успела стать холодной и липкой. Ей всё равно — она как загипнотизированная смотрит на мушиный затылок перед собой, откуда торчат пучки толстых щетинистых волос.

На лестнице к горлу вновь подкатывает тошнота. Её рвёт прямо на ходу.

На первом этаже они сворачивают за угол — к следующей лестнице, ведущей в подвал.

— Пожалуйста, не делайте мне больно, — молит она и не узнаёт собственного голоса. — Пожалуйста, пожалуйста, не надо.

Чудовище неумолимо тянет её дальше — вниз по ступеням, а затем в просторную комнату, где стоит теннисный стол. Внутри душно и жарко. Сквозь единственное узкое зарешёченное окошко под самым потолком сочится скудный лунный свет — но и этого довольно, чтобы разглядеть картину, открывшуюся перед ней.

Теннисный стол сложен и придвинут к правой стене. У противоположной стены кто-то выставил в ряд три стула, и на них сидят мама, папа и Сара. Они связаны, во рту — кляпы. Лицо отца испачкано чем-то тёмным. Все трое глухо мычат сквозь кляпы и смотрят на неё округлившимися от ужаса глазами.

— Нет! — вскрикивает Неле и пытается вырваться; хватка тут же смыкается болезненно крепче. — Что вы сделали с моей семьёй?! Пожалуйста, развяжите их. Мы же ничего вам не сделали…

Чудовище указывает в сторону — на ещё один стул, которого она прежде не заметила. Он поставлен напротив тех трёх.

— Садись.

— Пожалуйста… — срывается с её ободранного горла лишь хриплый шёпот.

Её безжалостно подтаскивают к стулу и вдавливают вниз. Фигура поднимает с пола верёвку и принимается вязать её. Когда Неле оказывается опутана так, что едва может шевельнуться и сама уже не выпутается, чудовище всовывает ей в рот кляп и закрепляет его широкой клейкой лентой.

— Вы думали, я не вижу знаков? Вы так ослеплены… жалкие черви.

Мушиная голова резко поворачивается к Неле.

— Смотри внимательно. Потом расскажешь остальным, что здесь было. Пусть знают: их раскрыли. Передай им — я уничтожу всех, если они не остановятся. Я вижу знаки.

Фигура проходит мимо и исчезает у неё из виду. Неле и Сара переглядываются — широко распахнутыми, мокрыми от слёз глазами. И тут Неле ощущает толчок. Её стул двигают вперёд, к отцу, так близко, что колени почти соприкасаются.

— Что вы делаете?.. — выдавливает она сквозь кляп, и выходят лишь невнятные, обрывистые звуки.

— Смотри и запоминай. Расскажешь остальным.

Она не заметила, откуда он взялся, — но в правой руке мушиного чудовища уже блестит нож с длинным узким лезвием. Лезвие обходит отца и замирает у него за спиной.

— Ну, смотри…

Рука с ножом поднимается и плывёт вокруг головы отца. Остриё нацелено ему в лицо. Отец начинает бешено реветь в кляп, силится дёрнуться, отворачивает лицо — но чудовище свободной рукой держит его за волосы и рывком запрокидывает голову.