Откуда ты знаешь, что спустится только один? Если пойдут оба — у тебя проблема.

— Хорст!

— Всё-всё, извини.

— Оглушаю женщину, привязываю к стулу. — Он посмотрел на Бёмера. — Её ведь ударили статуэткой, верно? Это было в отчёте криминалистов.

— Да, массивной деревянной. Сантиметров тридцать — предположительно танцовщица. Валялась там где-то на полу.

— Хорошо. Нужно спешить, пока он не пошёл искать жену. Значит, крадусь вверх. Это рискованно. Если Липперт попадётся навстречу — туго. Но я иду на этот риск. Почему? Почему не отступаю, а рискую тем, что ему хватит секунды дать отпор? Потому что должен его убить. Во что бы то ни стало.

Макс вышел из комнаты и медленно начал подниматься по лестнице. При первом же скрипе замер, потом двинулся дальше. Ступенька через одну отозвалась ещё протяжнее и громче.

— Надеюсь, он не проснётся. Звуки громкие. Почему же я всё-таки иду?

Поднявшись, Макс заметил смятое одеяло, брошенное на полу у верхней ступеньки, — и тут новый скрип заставил его резко обернуться. На середине лестницы, глядя на него с самым невинным видом, стоял Бёмер. — Извини. Снизу не слышно, что ты там бормочешь.

Макс отвернулся, стараясь не упустить нить. Он шагнул в спальню через настежь распахнутую дверь. — Липперт ещё в постели. Подкрадываюсь и бью.

— И чем же ты бьёшь?

— Хорст, чёрт бы тебя побрал.

В эту самую секунду взгляд Макса упал на настольную лампу. Массивный металлический цилиндр с ввинченной в торец лампочкой. Абажур, приглушавший свет, валялся у тумбочки на полу. Макс указал на лампу. — Вот этим. А теперь — молчи.

Он глубоко вдохнул и на миг прикрыл глаза. — Итак, я оглушаю Липперта. Затем стаскиваю с него одеяло, расстилаю на полу и перекатываю его на ткань. За одеяло волоку до лестницы. — Макс вышел из спальни и вернулся к пролёту. — Тащить такого грузного по ступенькам — дело изнурительное. Он без сознания. Я мог бы просто скатить его вниз, подталкивая ногой на каждой ступени. Какая, казалось бы, разница — убить я его всё равно собираюсь. Но я этого не делаю. Беру под мышки и стаскиваю вниз, ступеньку за ступенькой, затем в гостиную. Там привязываю к стулу и перерезаю горло.

Макс повернулся к Бёмеру, и тот одобрительно поджал губы.

— Недурно, коллега. Кое-что мне теперь видится яснее. Например, то, что убийца, возможно, был с Липпертом знаком — раз знал, что физически ему уступает. И эта история с оружием — над ней я до сих пор не задумывался. Одного только не возьму в толк: если я собираюсь убить нескольких, почему у меня нет ствола?

— Вопросов здесь хватает, и ответы есть на каждый. Почему он пошёл на риск быть побеждённым Липпертом? Полагаю, был настолько одержим идеей его убить, что пошёл бы на любой риск. Фанатизм — вот ключевое слово. Или: почему стащил Липперта по лестнице, а не попросту столкнул? Думаю, хотел избежать того, чтобы тот сломал шею или серьёзно покалечился. Ему было важно, чтобы Липперт умер именно так, как умер. И чтобы жена при этом смотрела — чтобы потом могла рассказать остальным. И здесь то же самое — фанатизм.

— Допустим. А если убийца всё-таки Липперта не знал и не подозревал, что тот такой здоровяк? Если это просто его почерк — выманить человека из постели и ударить из засады? Тогда, с его точки зрения, он и не рисковал, поднимаясь по лестнице.

— В этом и слабость любой теории. Варианты всегда остаются. Но кое-что — уже не теория, а непреложный факт.

— Да? И что же?

Ответить Макс не успел: в кармане Бёмера затрезвонил телефон. Тот принял вызов, коротко бросил: «Да, хорошо» — «я так и думал» — «ладно, проверьте, но спорю — это был просто какой-то пьяный», — и, убрав трубку, пояснил: — Коллеги с Калькумер-штрассе. Ничего, кроме показаний свидетеля, который видел, как некий пьяный пинал мусорные баки. Так. А теперь вернёмся к теории и непреложному факту. Что же достоверно?

— То, что в следующей моей попытке влезть в голову убийцы ты участвовать уже не будешь.

Все новые книжки тут: Торрент-трекер и форум «NoNaMe Club»

 

ГЛАВА 12

 

Неле не знает, что её разбудило. Быть может, сон — из тех, что тают в ту же секунду, когда открываешь глаза и узнаёшь в лунном полумраке привычные очертания комнаты. Она лежит на спине, чувствует, как дремота снова подбирается к ней мягкими ладонями, и смотрит, как Голиаф едва слышно перебирает на ветру ветвями.

Голиаф — это огромный дуб у неё под окном. Неле уже двенадцать, и она давно знает, что никаких духов — ни добрых, ни злых — не бывает, и всё же Голиафа она считает своим другом и заступником. Опустить жалюзи, отгородиться от него — такое ей и в голову не пришло бы. Его знакомый силуэт стоит за её окном всю её недолгую жизнь.

Прошлым летом папа вместе с нею и старшей на два года Сарой построил в одной из крепких развилок Голиафа домик. На это ушли все каникулы, и в ствол не вбили ни единого гвоздя: папа объяснил, что от ржавого железа дерево может заболеть.

Вышло на славу — прочная хижина в двух метрах над землёй, куда поднимаются по верёвочной лестнице. А захочется побыть одной — лестницу можно втянуть наверх, и ты отрезана от всего мира. Неле не раз так делала, воображая себя Тарзаном: будто смотрит с вершины лесного великана вниз, а там — её верные друзья: обезьяны, слоны, пёстрые птицы.

Неле счастлива и умеет ценить такие минуты. Когда смотрит на Голиафа и думает о том, как прекрасна жизнь…

Звуки выдёргивают её из задумчивости — совсем рядом, за дверью. Шаги, странный шорох, глухой удар. На миг сердце стучит быстрее, но она тут же себя одёргивает: глупо бояться.

Это наверняка родители. Может, папа выпил лишний бокал и споткнулся. С кем не бывает.

Она косится на радиобудильник. Три часа семнадцать. Странное время — родители никогда не ложатся так поздно.

Крик раздаётся так внезапно, что Неле вздрагивает всем телом. Громкий, пронзительный. Она сползает глубже под одеяло, натягивает его до самого подбородка. Сердце заходится, будто готово выпрыгнуть из груди. Когда по дому прокатывается второй, ещё более страшный вопль, она начинает тихо скулить и звать маму. И тут