не трогают, хлопот он не доставляет. — Лёйкен по очереди посмотрел на Макса и Бёмера. — И всё же выпустить его я не решился бы ни при каких обстоятельствах. Он как спящий. Стоит сойтись определённым обстоятельствам — каким именно, нам неизвестно, — и он вполне способен убить снова. С той же жестокостью.

— Славный, стало быть, малый.

Профессор чуть качнул головой.

— «Славный» — не то слово, которое я выбрал бы, описывая Фиссмана. Идём?

Они вышли из кабинета и двинулись по коридору. В его конце Лёйкен набрал на клавиатуре цифровой код; замок с тихим жужжанием щёлкнул. Миновав короткий проход и ещё одну запертую дверь, они оказались в просторном помещении, сплошь заставленном столами и стульями. Человек пятнадцать мужчин сидели в нём, большей частью по двое-трое, беседовали, играли в карты, занимались кто чем.

— Многие наши пациенты на первый взгляд кажутся вполне нормальными, — вполголоса произнёс Лёйкен. — Иные весьма одарены. У Фиссмана, к слову, тоже интеллект выше среднего — ярко выраженное аналитическое мышление. Вот только поведение нормальным никак не назовёшь. Убедитесь сами.

Он указал на стол в дальнем углу, заваленный газетными вырезками, обрывками бумаги и цветными карандашами. За ним в одиночестве сидел мужчина: торопливо черкал что-то на листке, рылся в вырезках, выхватывал одну, делал пометку и снова принимался строчить.

— Прошу. — Лёйкен кивнул в сторону стола и двинулся вперёд. — Идёмте.

Пациенты, мимо которых они проходили, либо не удостаивали их ни единым взглядом, либо, мельком вскинув глаза, тут же возвращались к своим занятиям.

Когда они подошли ближе, Фиссман коротко и нервно оглядел Бёмера и Макса и снова уткнулся в вырезки.

— Полиция, ага, ага, — пробормотал он. — Не видят. Нет. Не видят, а ведь ясно, так ясно. — Он опять вскинул глаза. — А вы не знаете, не видите…

Он зашёлся истерическим хихиканьем и замотал головой.

— Нет, нет, нет.

— Зигфрид, господа из уголовной полиции пришли из-за тех убийств, о которых ты говорил. Они хотели бы побеседовать с тобой.

Фиссман поднял взгляд снова — на этот раз яснее.

— Побеседовать? Беседа чего-то да стоит.

— Господин Фиссман, — начал Бёмер, — два дня назад вы сказали, что следующей жертвой не будет ребёнок. Откуда вы это знали? Или попросту угадали?

— Беседа стоит.

Бёмер вопросительно посмотрел на Лёйкена. Тот кивнул и обратился к Фиссману:

— И чего же она должна стоить? Что ты имеешь в виду?

— Свободу.

Фиссман откинулся на спинку стула — и вдруг показался совершенно обыкновенным человеком.

— Я могу помочь вам поймать того, кто это делает. Я знаю, что он делает и почему. — Он указал на Лёйкена. — Шеф знает. А за это я хочу свободу.

— Что вы подразумеваете под свободой? — спросил Макс.

Фиссман улыбнулся приветливо и в этот миг произвёл почти располагающее впечатление.

— Вы не знаете, что такое свобода? Знаете, конечно. А я уже почти забыл. Я хочу выйти отсюда. На свободу.

Бёмер перевёл взгляд на Лёйкена — взгляд этот не сулил ничего хорошего.

— Вы об этом знали? — прорычал он.

— О чём?

— О том, чего требует этот человек. Это же полный вздор.

— Нет, я сам слышу впервые. — И, повернувшись к Фиссману: — Зигфрид, ты же знаешь: отсюда тебе выхода нет.

— Я хочу свободу, — упрямо повторил Фиссман. — Для многих это невысокая цена.

— Для многих? Что вы имеете в виду?

Словно получив тайный знак, Фиссман склонился над столом и снова принялся перебирать вырезки. Только теперь Макс заметил: края у обрывков неровные — бумагу не резали, а рвали. Очевидно, давать этому человеку ножницы сочли неразумным.

— Господин Фиссман, — вступил Макс, — как нам поверить, что вы и впрямь знаете, что происходит, если вы этого не докажете? Назовите того, кто совершает убийства, если вам действительно известно. Обо всём остальном тогда можно будет говорить.

Если Фиссман и понял его, то виду не подал.

— Вы не знаете, нет-нет. А ведь так ясно. Но они слепы. Все. Это Калькумер-штрассе — а они не видят.

— Что на Калькумер-штрассе?

— Вы не видите.

— Пойдём, пустая трата времени.

Не дожидаясь ответа, Бёмер развернулся. Макс ещё мгновение смотрел, как Фиссман сортирует свои бумажки, а затем двинулся следом.

— Мрак и смрад.

Макс обернулся.

— Что вы сказали?

— Это Калькумер-штрассе. Мрак и смрад — а вы не видите.

— Что вы имеете в виду?

— Беседа чего-то да стоит.

— Макс, идём! — раздражённо бросил Бёмер.

Вслед за Лёйкеном они вернулись тем же путём в кабинет, где Бёмер довольно резко набросился на профессора:

— По-моему, это уже ни в какие ворота — вытаскивать нас сюда, чтобы мы выслушивали подобный бред. Свобода. Господину убийце, видите ли, хочется на волю. Нет, вы только вообразите! И вы хотите сказать, что ни о чём не подозревали?

Лёйкен остался невозмутим.

— Нет, я действительно об этом не знал. И пусть вы, возможно, смотрите на это иначе, я вполне допускаю, что Фиссман и впрямь знает, что там происходит.

— Но откуда, чёрт возьми, ему знать? У него что, есть связи снаружи?

— Никаких. Ни посещений, ни звонков — ничего.

— Тогда повторю вопрос: откуда ему знать, что творится снаружи?

— А если это кто-то из бывших пациентов — выписанных, но общавшихся с ним здесь? — Макс размышлял вслух.

Лёйкен развёл руками, словно извиняясь.

— Разумеется, время от времени кого-то выписывают. Но, как я уже говорил, Фиссман — одиночка и всегда таковым был. Он ни с кем здесь не сходился.

— Что ж, в таком случае…

— …нам следует как можно скорее вернуться в управление и постараться отыскать хоть что-то, что действительно сдвинет дело с мёртвой точки, — закончил за Макса Бёмер.

Следователи молча покинули здание клиники. Только сев в машину, Макс произнёс то, что не давало ему покоя:

— А если он всё-таки что-то знает?

Бёмер нетерпеливо потёр лоб.

— Не верю. Но легко представляю, как господин профессор потом примется трубить на всех каналах: мол, предупреждали, а вы не вняли. И тут нас поджарят как следует.

Какое-то время они снова молчали. Потом Бёмер достал смартфон, набрал номер, прижал трубку к уху.

— Да, Бёмер. Отправьте пару человек на Калькумер-штрассе. Пусть осмотрятся — не