фактически объявил их всех изменниками. Еще немного и пролилась бы кровь, но отгадай, кому удалось потушить этот пожар? Да-да… Снова он. Оказалось, что Макс спас в Бергонии многих отпрысков самых влиятельных родов запада. Так что они все в любом случае выступят на его стороне.

Астрид выпрямилась и замерла. Плечи напряглись, спина стала ровной до неестественности. Руки опустились вдоль тела и больше не двигались. Лицо было похоже на безжизненную маску. Оказалось, что этот бастард уже давно обыграл ее.

Хриплый голос лютен заставил ее вздрогнуть. Астрид нахмурилась и посмотрела на первородную, словно впервые ее видела. Затем прислушалась к тому, что та говорит, и ее глаза начали постепенно расширяться.

— Но выход есть, — мерно вещала лютен. — У тебя, по сути, остается только один вариант. Плыть дальше и высадиться на юге Вестонии. В Акитании. Во владениях герцога де Гонди. Там принца Луи встретят как подобает, и с продовольствием проблем не будет.

Лютен еще что-то говорила, но Астрид ее уже не слушала. Она в два прыжка оказалась возле лестницы, и через несколько мгновений Тикка осталась снова одна.

Она со стоном медленно растянулась на ворохе грязного тряпья и устало прикрыла глаза. Несмотря на невыносимую боль и слабость во всем ее измученном теле, на губах Тикки играла довольная улыбка. Если все получится, хозяин будет доволен…

Глава 7

— Вы предлагаете идти навстречу войску Золотого льва? — со злой насмешкой в голосе зычно произнес Жан-Клод де Бакри. — Выводить наших людей из-за стен Цитадели, заставлять их мерзнуть, терять силы на марше, проедать последние запасы, чтобы в конечном итоге встретиться с легионами аталийцев в чистом поле? В этом ваш гениальный план?

Старейшины горцев, самые уважаемые и влиятельные, тут же кивками и кривыми усмешками поддержали своего самого главного полководца.

Барон де Бакри, обосновавшийся в Сапфировой цитадели, за последнее время значительно поднял свой авторитет среди местных кланов вервольфов. Обзавелся поддержкой живущих в тех окрестностях первородных. По сути, барон являлся ключевой фигурой в объединенной армии горцев. А это почти половина нашего войска.

— Барон, вы весьма кстати вспомнили о запасах продовольствия! — громко произнес граф де Потье. Старый маршал даже не думал сдаваться. Именно он был сторонником нового плана идти навстречу легионам Золотого льва. — Маршал ди Лоренцо очень скоро узнает, что флотилия Дрютона уже покоится на дне Леги. Разрази меня гром Праотца, если Золотой лев не захочет сыграть на этом! Он легко может отложить выдвижение своих войск из Контерна еще на полгода или на более продолжительный срок. Думаю, всем собравшимся здесь не надо объяснять, чем это грозит нам?

Граф де Потье обвел хмурым взглядом всех присутствующих. Старого маршала здесь уважали. Помимо моего к нему благоволения, де Потье и сам успел обзавестись среди местных репутацией опытного военачальника.

Кроме того, благодаря моей «терапии», граф заметно преобразился. У него, как и у Бертрана, открылось второе дыхание. Забыв о болях в суставах и о проблемах с сердцем, которые были его постоянными спутниками последние годы, спасенный мной маршал с удвоенной энергией окунулся в любимую и привычную ему стихию. Стихию муштры, дисциплины и построений.

Поэтому народ сперва притих после его речи, но уже спустя несколько мгновений в зале, где проходило наше совещание, стало снова шумно. Каждый из собравшихся старался внести свою лепту в обсуждение, чем только усиливал создавшееся напряжение.

Я сидел молча и с невозмутимым выражением лица наблюдал за происходящим, давая высказаться каждому. При этом мысленно я хвалил себя за то, что смог почти в три раза уменьшить количество «делегатов» на этом совете. Иначе это уже был бы не военный совет, а нечто иное, напоминающее неповоротливое и малоэффективное столпотворение. По крайней мере сейчас здесь было, пусть и шумно, но уже получалось работать.

С того дня, как я проснулся с печатью Вултарна на моем источнике, прошло шесть дней. И все эти дни для меня прошли в режиме бесконечных встреч, переговоров, торгов и споров.

Вожди, предводители, лидеры и старейшины — все они, даже приведя с собой всего лишь десяток воинов, уже выдвигали какие-то требования за свое участие в этой войне под моими знаменами.

Причем запросы у большинства из них были, мягко говоря, весьма нескромные. Их беспокоило все: гарантии командования, компенсации за потери, трофеи и доля добычи, а также торговые льготы и снижение пошлин на моей земле и еще многое другое.

И ведь не откажешь. Проявишь неуважение к одному вождю, пусть самого маленького клана, и уже к полудню все будут знать о случившемся. Начнутся разговоры, поползут шепотки, и, как результат, мою армию начнут покидать воины. Сперва маленькими группками, потом небольшими отрядами, а потом эти тоненькие ручейки превратятся в одну мощную волну, которую уже ничто не остановит.

Конечно, это не значило, что я был полностью покладист и необычайно щедр. Нет. С этими ребятам так нельзя. У них аппетиты будь здоров. Им только дай палец — не успеешь моргнуть, а руки по локоть уже и нет.

В общем, тот еще был квест. Но я справился. Ганс очень помог, и барон де Бакри тоже. Да и старейшины из тех, кто со мной уже со времен первой бергонской кампании, своей поддержкой веса моим словам добавили. В итоге, на большом совете присутствовали выборные делегаты от таких мелких групп.

По сути, сам совет должен был пройти уже спокойно. Все договоренности были достигнуты, главные фигуры командования утверждены, как и план дальнейших действий. Но ночью прибыла эфирель с новостями о гибели флотилии капитана Дрютона и о полной блокаде границы багряными. Всем стало ясно, что прежний план больше не жизнеспособен, ведь он разрабатывался с учетом того, что у нас не будет проблем с продовольствием. Вот с самого утра народ и ломает копья, споря о новой тактике и стратегии. А я молча сижу во главе стола и даю всем высказать свои соображения, чтобы в конце объявить свое финальное решение.

Как ни странно в свете происходящего, как внешне, так и внутренне я был спокоен. Злость, гнев, ярость, паника — все эти чувства прошли мимо, даже не задев меня. Разум Плута под натиском со всех сторон в данный момент напоминал безупречно отлаженный механизм, в котором шестерни логики вращались с бесшумной грацией. И в этом свободном от чувств пространстве любая мысль проходила строгую цензуру полезности, которая отметала любые эмоциональные порывы. Я, подобно опытному гроссмейстеру, просчитывал