и меня, и ее, но еще он был очень умен и прекрасно знал, как действуют на его жену улыбка и обращение «дорогая». Мама, как он наверняка и планировал, окинула нас подозрительным взглядом, кивнула и направилась к дому, шурша длинной, как было принято носить женщинам у нас в поселении, юбкой.

Когда обитая кожей дверь закрылась, мы с папой остались одни. Простояв в той же позе еще пару минут, отец отошел от меня и медленно опустился на лавку напротив, где сидел в самом начале урока.

– Василиса, – мягко начал он, – тебе не следует так разговаривать с мамой. Я говорю это не потому, что она моя жена, и не потому, что хочу читать тебе нотации. Я понимаю, каково тебе узнать, что ты выходишь замуж меньше чем через неделю. Понимаю, что тебе хочется кричать и крушить все вокруг. Но посмотри на это с другой стороны. Хотели бы мы с мамой, чтобы ты была несчастна? Виноваты ли мы в этом?

Я ничего не ответила на это, только поставила локти на стол и спрятала лицо в ладонях. Понимала, что отец прав, но все еще хотела надеяться, что он не просто ведет воспитательную беседу. Что папа сейчас скажет что-нибудь по-настоящему важное.

– Сегодня, – продолжил отец, и я резко подняла голову, потому что уловила, как изменился его тон, – было, наверное, одно из последних наших занятий, Василиса. И я хочу, чтобы ты не только оставалась воспитанной, но и продолжала заниматься. Возьми это. – Он взял лежавшую на его скамейке старую тетрадь с пожелтевшими страницами и протянул ее мне. – Это мои записи. Открой их и прочитай в своей комнате. Особенно третью страницу с конца. Можешь и своему жениху дать почитать.

Я не забрала записи. Папины слова так отличались от моих ожиданий, что мне оставалось только смотреть на него с недоумением.

– Пап, я…

– Василиса…

В его глазах я увидела такую твердость, что надежда вновь ожила. Таких эмоциональных прыжков от одного чувства к другому у меня давно не было. А может, и никогда.

– Эта тетрадь тебе понадобится. Особенно в день свадьбы.

Тут я и вовсе посмотрела на него во все глаза, а от следующего предложения и вовсе замерла.

– Ты ведь у нас любишь лазить по окнам и подслушивать чужие разговоры. – С этими словами папа улыбнулся – но не так, как маме, а уже печально – и, взлохматив мне волосы, добавил: – Иди к гостям, не давай личной неприязни пересилить вежливость. И помни: в своей комнате, третья страница с конца.

– Спасибо, – так тихо произнесла я, что не уверена, услышал ли папа, и взяла в руки тетрадь.

Сама не заметила, как мои губы тоже растянулись в улыбке, а сердце ускорило ритм от счастья. Еще раз посмотрев на отца, я прижала тетрадь к груди и чуть ли не радостно побежала к себе наводить красоту и искать лучшую одежду. Сегодняшний день теперь явно стоил того.

Я прекрасно поняла намек отца. Он знал, что я все слышала, и теперь придумал выход из моей ситуации. Он придумал, как спасти меня! И, может быть, Тимофея, хотя я еще не решила, стоит ему помогать или нет. Теперь надо было и правда быстренько поздороваться, чтобы взглянуть на парня и принять это решение, а потом отпроситься к себе и узнать, что же приготовил для меня папа.

Если бы я тогда знала, каким окажется его свадебный подарок…

* * *

В свою комнату я вбежала настолько быстро, насколько смогла. Руки дрожали от нетерпения, поэтому открыть шкаф и найти нарядную одежду мне удалось с трудом.

Как уже говорила, в нашем поселении женщинам было принято носить закрытую одежду – рубашки и кофты, которые не открывают плечи, длинные юбки. Современная, нормальная человеческая одежда тоже была – для поездок в город, в школу и по магазинам, – но в обычные дни ее, как правило, не носили. Какое-то время я боролась с искушением выйти к гостям в майке и джинсах, но решила все-таки не сердить отца, который помог мне, и одеться так, чтобы взрослым было приятно. Хотя лично мне от нарядов, больше напоминающих по стилю одежду крестьян XIX века, было тошно – не знаю, что наши колдуны в ней нашли.

Мой выбор остановился на белой рубашке и юбке в клетку, которые я и надела, не без труда справившись со всеми пуговицами и замками. Волосы было бы неплохо заплести в косу, как это сделала мама, но мне не хотелось возиться с длинными тяжелыми прядями, так что я просто собрала их в «хвост». Затем с недовольным шипением засунула ноги в жесткие и явно, на мой взгляд, маленькие по размеру туфли. После этого я спрятала папину тетрадь под подушку, натянула на лицо вежливое выражение и отправилась к гостям.

Родители Тимофея оказались полной противоположностью моих. Мои мама с папой всегда были тихими, спокойными. Веселились ли они, грустили или делали замечания – они никогда не переходили на крик и не шумели. Тот случай, когда отец повысил голос и набросился на старейшину, – исключение, а не правило. Но тут папу можно понять: даже самый глубокий интроверт начнет орать и ругаться, если речь заходит об убийстве близкого человека.

Орловы же вполне оправдывали свою фамилию. Мать и отец Тимофея оказались эмоциональными и шумными. Казалось, вдвоем они заняли столько пространства, сколько обычно занимают человек десять, если не больше, словно эти колдуны – действительно родственники огромных хищных орлов. Еще только спускаясь по лестнице из своей комнаты (да что там – еще когда я поднималась туда, чтобы одеться), я успела услышать громкий несмолкающий женский голос – кажется, мама Тимофея что-то рассказывала моей, но я не стала вслушиваться. Не люблю таких людей. Да, болтливый и громкий человек – не значит злой или плохой, но такие почему-то необъяснимо меня раздражают.

По этой причине я так и замерла на середине лестницы, не решаясь спускаться дальше, и стояла до тех пор, пока мама Тимофея случайно не перевела взгляд в сторону ступенек и не заметила меня.

– А вот и самая главная хозяйка! – воскликнула она так громко, что привыкшей к тишине мне захотелось закрыть уши руками и убежать куда подальше. – Здравствуй, Василисочка! Какая ты, оказывается, красавица!

– Здравствуйте. Спасибо, – в противовес этой высокой полной женщине почти неслышно ответила я.

И продолжила стоять, не зная, что делать дальше – то ли спуститься, то ли продолжить разговор, то ли и то, и другое,