своего спасения. Однако, поскольку в различных детективах и других книжках и положительные, и отрицательные герои частенько прокалываются на том, что поторопились и не сделали все как полагается, я не поспешила сразу лезть под подушку. Сначала надо было сделать так, чтобы, даже если старейшина каким-то образом разгадает, что я могу уйти у него из-под носа, он все равно не смог узнать, каким образом я это сделаю, и помешать мне. Поэтому я наглухо задернула шторы, разулась на всякий случай, ведь шаги босыми ногами почти не слышны, в отличие от шагов в тесных туфлях, и заперла дверь на задвижку. Потом опустилась на пол, увидела, что между дверью и полом есть отверстие, и закрыла его стащенным с кровати одеялом.

Позже я пойму, что все это сделала зря – гости, и старейшина в том числе, были заняты разговорами и обсуждением меня и моей неосторожности. Но в тот момент, как бы я ни гордилась своим умением держать себя, продумывать какие-то планы и искать информацию, я была всего лишь до жути напуганным подростком. А у страха, как говорится, глаза велики.

Когда все приготовления закончились, я наконец взяла в руки заветные записи. Мои пальцы дрожали от предвкушения…

* * *

Третья страница с конца. Стоило мне открыть ее, как прямо под ноги упало что-то небольшое. Я тут же нагнулась за упавшим и поняла, что это почти плоский бумажный пакет. Интересно, где в поселении отец нашел такое? Или у него сохранились бумажные пакеты с поездок в город? Скорее всего. На пакете было написано большими печатными буквами: «Не открывай, пока не прочитаешь тетрадь».

Заинтригованная, я перевела взгляд на пожелтевшие листы. Крупные, даже размашистые буквы сложились в следующий текст:

Моя любимая дочь Василиса!

Знала бы ты, насколько больно писать то, что ты сейчас прочтешь, насколько больно ловить твои наполненные надеждой взгляды! Насколько больно будет отдать эту тетрадь и увидеть твою благодарную улыбку – а ты наверняка поверишь в лучшее и благодарно улыбнешься мне, когда я тебе ее отдам!

Это пустые слова, учитывая то, что тебе предстоит, но поверь: для родителя нет ничего хуже, чем отдать мерзавцу ребенка на верную смерть, не имея никакой возможности спасти его. А еще хуже – подло обмануть его веру в тебя перед этим. Но на странице не слишком много места, да и ты наверняка не понимаешь, что за пакет в тетради и к чему я веду, поэтому перехожу к сути – к тому, за что ты меня возненавидишь.

Я обдумал все способы твоего спасения от жертвоприношения Купале и Костроме. Побег не получится из-за собак старейшины. Пробовал попросить отпустить тебя в город, чтобы выиграть немного времени и посадить на электричку, которая увезла бы тебя так далеко, что старейшина не узнает, но он почувствовал неладное и запретил. Спросил, что будет в случае твоей болезни или перелома какой-нибудь кости, чтобы хоть немного оттянуть время, но старейшина сказал, что божествам безразлично, в каком состоянии будет юная невеста перед смертью. Были и другие планы, но ни один из них не прошел проверку. Прозвучит жестоко, но лучше горькая правда, чем красивая ложь: тебе не спастись, Василиса.

Благодаря общению со старейшиной мне удалось узнать подробности ритуала. Он пройдет, как ты знаешь, через пять дней. Вас с Тимофеем обвенчают по законам нашего поселения…

Это значило, что Тимофею предстоит перед всеми гостями передать моим родителям деньги и драгоценности, потом взять меня на руки и перенести через порог нашего дома, опустить и поцеловать в губы. Затем мы должны съесть хлеб, испеченный родителями жениха, и запить его водой из ближайшего к нашему поселению водоема.

…Затем вас отнесут или заставят пойти в деревню Тимофея. К тому моменту на ее окраине будет организовано кострище. Вас с Тимофеем заживо сожгут, Василиса.

Помнишь, когда ты была ребенком и мама учила тебя готовить, ты обожгла руку? Тебе было больно, ты заплакала, а я тебя успокаивал. Представь теперь ощущение, когда в огне горит все твое тело. Я чуть не ударил этого жалкого старика, когда услышал, что он задумал сделать с тобой и с этим мальчиком.

Я не могу помочь тебе выжить, Василиса, но могу помочь умереть менее мучительно. Когда я последний раз был в городе, я приобрел там у местного магического создания платок Св. Руслана – хотел приготовить подарок тебе на свадьбу, когда еще не знал, что все так обернется. Однако подарок все равно будет. Я приготовил яд.

Это зарин. Он действует мгновенно, не оставляет следов, а после его приема симптомы напоминают сердечный приступ. Я читал о нем еще давно, им пользовались человеческие разведчики в СССР. Выпей его, Василиса, сейчас или перед свадьбой, одна или с Тимофеем Орловым. Не дай им убить тебя мучительно. Это будет наименее неприятная смерть по сравнению даже с ножом, веревкой или утоплением. Пожалуйста, Василиса!

До свидания – или прощай – и постарайся простить меня.

Наверняка теперь ненавистный тебе,

твой отец.

Письмо отца закончилось, и тетрадь выпала из моих рук. А следом тихо, чувствуя, что во рту все пересохло, а в глазах, наоборот, повлажнело, на пол опустилась я.

Раньше я не понимала, что такое грустный или истерический смех. Не понимала, как человек может смеяться, если ему плохо. Я поняла это в тот день и в ту минуту, когда, сидя в своей комнате на полу рядом с тетрадкой и бумажным пакетиком с опаснейшим ядом, расхохоталась. Где-то в глубине сознания промелькнула мысль, что со стороны я наверняка похожа на настоящую ведьму: девчонка, успевшая растрепать длинные черные лохмы, смеется как ненормальная, а ее глаза сверкают от слез. От этого мне стало только смешнее.

Я дура, дура, дура, наивная, маленькая, беспросветная тупица! Я верила, что мой папа найдет способ спасти меня, а он дал мне яд! ЯД!!! Он тоже хотел убить меня, хоть и пытался преподнести это под другим соусом! Это просто смешно!

Хотя нет, ни черта не смешно. У меня просто была истерика. Я не должна была истерить. Надо было просто самой придумать способ спастись. Просто теперь я не должна была ни на кого полагаться.

Эта мысль пришла ко мне не сама по себе. Мне помогли, хотя и не знали, что помогают.

Я рыдала и смеялась по меньшей мере полчаса, наплевав на то, что кто-то из